Он закрыл книжку, поднялся со скамьи и застегнул пиджак на верхнюю пуговицу.

– Начинаем с обращения. В первый раз говоришь полностью: «ваше императорское величество». Дальше в том же разговоре можно короче, «государь». Сокращать до «величества» нельзя, это лакейская манера.

– А если княжна рядом стоит? – спросил я.

– «Ваше императорское высочество», и никаких имен, Гончаров. Даже если она назовется сама. Такие дозволения дает она, а не ты.

Он отступил на шаг и показал короткий поклон головой и плечами с прямой спиной.

– Вот так. Не в пояс, ты не в театре. На гражданской церемонии перед государем на колено не встают, это только на присяге и при пожаловании. Футляр берешь левой рукой, правая свободна.

– Почему левой?

– Потому что правую он может подать, – терпеливо объяснил Костя. – Сам первым руку не тянешь никогда, ни ему, ни княжне. Подадут – пожмешь. Не подадут – поклонился и пошел.

– А пошел куда?

– Вправо, к краю сцены. Сначала шаг назад, потом поклон, и только после этого поворачиваешься. Спиной к государю сразу не встают. Футляра нет, держи. – Он сунул мне свою книжку предложений и встал напротив, изображая государя с таким ледяным достоинством, что мне на секунду стало не по себе. – Пошел.

Я шагнул навстречу, принял книжку левой и на автомате сунул вперед правую.

– Убери, – ровно сказал Вяземский. – Ты сейчас предложил государю поздороваться. Еще раз.

Со второй попытки про руку я помнил, зато сразу развернулся и пошел.

– Спина, Гончаров. Ты ему спину показал на всю страну. Еще раз.

С третьей я сделал все пять шагов так, как он велел, и Вяземский разжал наконец сцепленные за спиной пальцы.

– Сойдет, – сказал он, забирая книжку. – Не придворная выучка, но деревенщиной не сочтут. Вечером не части, слушай церемониймейстера и помни про левую руку.

– Спасибо, Костя.

– Не благодари. Считай, что я это не для тебя делал, а для порядка.

Он ушел, а у меня перед глазами коротко мигнуло окно:

Проверка пройдена.

Обязательное задание № 1 выполнено. Осталось: 13.

Понятия не имею, чем грозят оставшиеся тринадцать заданий, но кажется, кое‑что о целях системы я начал понимать.

[1] Это вы в этом году получили десять дополнительных баллов? (англ.).

[2] И что вы собираетесь делать дальше? (англ.).

[3] Износ уплотнений, цикл нагрузки и лунная пыль (англ.).

[4] Где вы учились на инженера? (англ.).

[5] Пока нигде (англ.).

[6] Вот это мы сегодня и собрались обсудить (англ.).

Ровно в пять Корнеев построил нас в холле и, оглядев строй, достал из папки отпечатанный лист.

– Начало церемонии в семь, но приехать положено заранее. Рассадка по регламенту, – объявил он. – Теперь слушаем внимательно, молодые люди, говорю один раз. К государю не обращаться, пока он сам с вами не заговорит. Если такое случится – радоваться, отвечать коротко и ясно. Вручают награду – принимаете, благодарите, сдержанно кланяетесь. Вопросы?

– А вызывать как будут, Арсений Валентинович? – подняв руку, спросил Гриша Шульга, мандраж которого начал уже передаваться остальным приазовским. – Всех по одному? Нас же тысяча человек, это же всю ночь стоять!

– Порядок объявят на месте, Шульга, – отрезал Корнеев. – Ваша задача – сидеть, слушать и не позорить область. По автобусам.

Когда мы расселись, в режиме нервного беспокойства принялась метаться уже Оксана.

– Кира, а вы с Вадиком там ничего не перепутаете? – возбужденно перегнулась она через спинку сиденья. – Я бы от одного взгляда императора все слова растеряла… Он же государь. Живой.

– Не перепутаем, Оксан, – спокойно сказала Кира, у которой предстоящее мероприятие, казалось, не вызывало никакого волнения. – Нам все на бумажке расписали, а Вадик вон с самого обеда молчит и про себя повторяет.

– А тебе и путать нечего, Оксан, – ровно добавила Люда Крамаренко. – Сиди и хлопай, за это еще никого не наказывали.

Я слушал их вполуха и понимал, что из всей нашей делегации только мне удалось отрепетировать эти поклоны заранее, причем не по книжке, а с человеком, которого учили этикету с детства. Спасибо, Костя. Интересно только, во сколько мне еще обойдется это спасибо.

Город за окнами разворачивался непривычно парадный: флаги на столбах, перекрытые перекрестки да постовые через каждые сто метров. Белый театр был виден издалека, он возвышался над площадью величественной громадой, закрывающей небо.

– Передвижная станция, гляньте! – ткнул пальцем в стекло Мишка Гридин. – Целых две! А камеры на кранах видали? Это же прямой эфир на всю страну, Ром. Вообще на всю!

– На всю, Миш, – согласился я, и внутри у меня потеплело. Дома сейчас был самый разгар рабочего дня, мать с отцом на сменах, а отпрашиваться ради телепередачи у нас в семье не принято. Но я почему‑то ни секунды не сомневался, что Тася заняла пост перед экраном еще с обеда, а вечерний повтор наша улица будет смотреть целиком, всеми дворами.

У входа в театр выстроился коридор из журналистов, и камер там было столько, что я невольно поискал логотип «Первого экрана». Нашел сразу, и не один. Улыбнулся в ближайший объектив – Таське понравится – и пошел сквозь вспышки следом за Корнеевым.

В фойе, у зеркал, ко мне шагнул Вяземский.

– Про левую руку не забудь, Гончаров, – сказал он вполголоса. Поправляя мне галстук одним точным движением, Костя смотрел поверх моего плеча, туда, где у входа теснились камеры. Потом ушел к своим, не дожидаясь ответа.

В зале нас областными делегациями рассадили по секторам, над каждым из которых стоял маленький штандарт. Передние места у проходов были помечены серебристыми карточками: кто выше в итоговом рейтинге, тот ближе к проходу, а остальная делегация позади.

Кира и Осокин сели неподалеку от меня, а мне досталось самое крайнее кресло у центрального прохода. Первая строчка – боковое место. Чувствовал я себя на нем как экспонат. Надеюсь, тут не будут проводить экскурсий: «Посмотрите налево, вот сидит мальчик, который выжил на подтверждении». Господи, какая чушь подчас лезет в голову, когда ты изо всех сил делаешь вид, что не волнуешься, но сидеть спокойно с каждой минутой все сложнее.

Сцена, ожидавшая нас, как гильотина, была затянута темно‑синим бархатом. В центре висел герб, справа от него – штандарт государя, слева – флаг Госкомиссии, все три на одной высоте. Посреди на черном каменном постаменте возвышалось что‑то большое, спрятанное под темным покрывалом, а вокруг полукругом стояли пять узких тумб. Ближе к рампе торчал пюпитр с микрофоном, справа от него – кресло, а вдоль самого пола тянулась цепочка низких микрофонов.

Внизу за длинными столами рассаживались комиссия и представители вузов. Я нашел взглядом Кологривова, который говорил что‑то соседу, но вдруг, подняв голову, отыскал меня в зале и коротко кивнул. Я ответил тем же.

Выше, в гостевой ложе, обмахивались программками нарядные незнакомцы. В проходах и у кулис стояли люди в штатском и смотрели, как и на открытии, не на сцену, а в зал.

Тем временем трижды прозвенел театральный звонок. Люстру медленно пригасили до четверти, разговоры стихли, и к центральному микрофону вышел председатель Госкомиссии – грузный человек с усталым лицом.

– Добрый вечер, участники Всесоюзного подтверждения, – сказал он. – Пять дней назад вы сели за первую работу. Сегодня страна подводит итог и называет лучших. Прошу внести ведомости.

Из разных проходов одновременно вышли главы предметных комиссий, пятеро немолодых мужчин с одинаковыми томами в руках. С корешков свисали на шнурах большие сургучные печати.

– Ведомость испытания по русскому языку! – объявил невидимый диктор, и первый из пятерых, поднявшись на сцену, положил том на крайнюю тумбу, прижав печать к металлическому гнезду у постамента.