— Оба прочтения, ну-ну, — сказала она, успокоившись. — За четыре часа, да еще и с обоснованием. Гончаров, ты хоть меру знай, когда заливаешь.

— Врет он все, — сказал сзади Черкасов. Он шел мимо с Тимуром, но, понятно, мимо такого пройти не мог. — Забыла, что ли, как у него в субботу шпоры искали? А теперь у него, ха-ха, оба прочтения. Пойдем, Кир, чего ты с ним стоишь? Еще зазнается.

Ясенева хмыкнула, задрала носик и гордо направилась к трамваю. Черкасов ухмыльнулся и бросился догонять. Тимур постоял и побрел за ними.

А я, понятно, доказывать никому ничего не стал. Что тут доказывать? Все, бланк сдан, решения записаны. Изящные и неизящные.

Двор понемногу пустел, и физрук с повязкой уже снимал со столба баннер, сворачивая его в тугой рулон. Кумач в моих глазах был цвета мокрого асфальта. Город за воротами стоял такой же: серые акации, трамваи, платья на женщинах у остановки. Смотреть на это было можно. Жить в этом, я подозревал, будет скучнее, но двое суток не срок, я в командировках больше выдерживал.

Высокое белое солнце стояло на сером небе, как в плохом кино. Щурясь на него, я пытался понять, что ощущаю при слове «купаться». Плавать я умел, это знание было при мне, как умение ходить. А вот как научился… вспомнить не мог. Где это было? Речка, пруд, море? Кто учил — отец, дед, пацаны со двора? У каждого человека есть эта картинка: чьи-то ладони под животом, вода в носу, первый самостоятельный метр и берег, который вдруг далеко. У всех есть. У меня на этом месте было гладко и пусто.

Комиссия за срочность. Один час памяти, период — детство. Вот его, видимо, и списали, не потревожив соседних. Просто в моей памяти о прошлой жизни стало на одну картинку меньше, и я теперь даже знал, на какую.

А может я просто забыл? Ну бывает же?

— Перегрелся, — сказал я себе.

Неделя такая, тут забудешь не только речку. Вернется вкус, вернется цвет, высплюсь как человек… и вспомню! А забыл я какую-то ерунду, сто пудов.

Я говорил себе это всю дорогу до дома и почти поверил сам себе.

Свое изящное решение задачи № 17 я вспомнил уже на крыльце дома и выругался.

А и ладно. Будь что будет.

Помня, как чуть не обломался со всеми своими планами из-за резервного варианта, остаток дня я просидел за физикой, пока не вернулась мать. Она пришла со смены только в восьмом часу.

Вся запыхавшаяся, с порога спросила:

— Ну что, Ромка, сдал?

— Сдал, — кивнул я. — Все нормально, мам.

— Ну и хорошо, — успокоившись, сказала она и начала разуваться, но ей этого хватило на пять секунд. — Погоди, Ромка, что значит «нормально»? Задачи решил? Все?

— Все решил, — сказал я и на всякий случай разбавил правду: — Ну, почти. Одну не добил.

— Ну, хоть так… — вздохнула мать и пошла на кухню. — Мой руки, Ромка. Отец сейчас придет… Минутку! — Она пристально посмотрела на меня и потребовала: — Ну-ка скажи быстро скороговорку какую-нибудь!

— Э… — удивился я сначала, но почти сразу понял: мать заметила, что заикание прошло. — Все прошло, мам. На дворе трава, на траве дрова!

Из своей комнаты вылезла Тася и тоже потребовала:

— А теперь про Сашу по шоссе!

— Шла Саша по шоссе и сосала сушки! — проговорил я и рассмеялся.

— Норм, — кивнула Таська и исчезла в своей комнате.

А мама чуть не расплакалась, но взяла себя в руки — просто обняла и прижала к себе крепко, поглаживая по затылку.

Отец пришел через полчаса, вымыл руки и, усаживаясь за стол, спросил то же самое, только короче:

— Ну че там, Ром?

— Сдал.

Он кивнул, и больше мы к теме не возвращались.

Когда мать накрыла на стол, я некоторое время сидел, глядя в тарелку. Картошка передо мной лежала серая, селедка серая, лук кольцами тоже был серый.

— Ешь! — потрепала меня по вихрам мать.

Я начал есть и… почувствовал соль. Замер, не донеся вилку до рта. Соль была настоящая, а не какой-то песок с привкусом лука! А следом вернулся вкус горячей картошки, с маслом и укропом. Вкусовой дебаф закончился день в день, минута в минуту. Фух, ну хоть что-то. А то без цвета и вкуса я бы вообще приуныл.

Праздновать приходилось молча, потому что напротив сидела Тася, которая наблюдала за мной одним глазом, как заправский шпион.

Не выдавая своих эмоций, я спокойно нанизал на вилку второй кусок селедки.

— Ты чего такой довольный, Ромка? — спросила Тася, не отрываясь от книги.

Вот же зараза! Ну вот как она заметила?

— Так математику сдал, Таська, имею право.

— Ты в субботу тоже сдал, — хмыкнула сестренка, — вот только сидел как на поминках.

— Расту над собой, — сказал я. — И тебе советую, а то только и знаешь, что следить за братом!

— Дурак, — фыркнула она, потом посмотрела на меня поверх книги долгим взглядом, хмыкнула и вернулась к чтению.

— Добавки положить, Ромка? — спросила мать.

— Угу, — сказал я. Безопасное слово осталось при мне и после заикания, но ужин требовал лучшей реакции, так что я добавил: — Очень все вкусно, мам!

Ночью, уже в кровати, я снова вспомнил семнадцатую задачу, не давала она мне покоя. Уж слишком изящное решение, вряд ли кто поверит, что это дело рук троечника. И что делать?

А ничего. Сделать все равно было уже ничего нельзя: работа сдана, из папки гороно ее обратно не выпросишь. Спалось после этого не сказать чтобы крепко, и сны потому получились серые вдвойне.

А на следующий день, во вторник, мать к обеду вернулась домой и огорошила:

— Собирайся, Ром, едем к неврологу.

— Зачем? Все же прошло, мам!

— Не пропадать же талончику, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Любка из регистратуры больше не поможет!

Так что мы с ней поехали сдаваться неврологу.

Прием назначили на два часа дня, так что мать опять отпросилась у старшей и осталась должна вторую половину смены. Я предлагал сходить один, но она даже слушать не стала.

В городской поликлинике у кабинета невролога сидела очередь из бабушек. Нас пропустили «по талончику», но не сразу.

— Молодежь теперь нервная, — успела сообщить одна бабушка всей очереди. — От магнитофонов это все дисковых, через них вся зараза из космоса им мозги выедает!

Неврологом оказалась немолодая женщина с добрыми глазами.

— Ну, рассказывай, Роман, что у тебя случилось? — сказала она мне.

— Да нечего рассказывать, — пожал я плечами. — Из-за экзаменов переволновался, начал заикаться. Уже все прошло.

— Нет есть чего! — строго сказала мать и изложила все по порядку: и про «тот случай» на море, и внезапное заикание, и про то, как оно прошло.

Врач слушала и писала, не поднимая головы.

— Значит, само прошло? — спросила она, повернувшись уже ко мне.

— Само. Позавчера прямо во время экзамена. А может, после, я на экзамене особо не разговаривал.

— Даже так? Ну-ка, почитай вслух.

Невролог подала мне картонку с отпечатанным текстом про уход за зубами. Я без единой запинки прочитал его и вернул картонку.

Чему-то покивав, она попросила:

— А теперь посчитай от двадцати до нуля.

Я посчитал. Она постучала молоточком по моим коленям, посветила фонариком в глаза — я успел испугаться, что мое черно-белое зрение будет видно снаружи, но обошлось — и повернулась к матери:

— Функциональное. На нервной почве. У выпускников в июне — явление сезонное, у меня их в очереди сегодня трое таких. Доучится, отоспится, и забудете, что вообще такое было.

— А если вернется? — спросила мать.

— Тогда придете снова, — ответила врач и, глянув на меня поверх очков, добавила: — Но ты уж постарайся, чтобы не вернулось, Роман. Попробуй спать по ночам, например. Слышал про такой способ?

— Слышал, — сказал я. — Говорят, помогает.

— Врут, наверное, — улыбнулась она, и мы с ней друг друга поняли.

Из поликлиники мать вышла повеселевшая. До остановки она молчала, потом поправила мне воротник и сказала: