После ужина, дождавшись, пока в квартире станет тихо, я вытащил из-под кровати чехол. Развязывать не стал, просто посидел с ним на полу, держа руку на брезенте. Плащ-палатка была шершавая, швы кривые и крепкие. Пацан купил эту гитару два года назад, судя по чеку, и таскал куда-то, где его игру никто не услышит. Куда носят гитару в городе, где нет ни сцены, ни компании? Туда, где пусто. На рассвете пусто там, где пляж. На Косу?

Я задвинул чехол обратно к стене за фанерный ящик.

Потом я лежал у себя в темноте, слушал, как за стеной лениво, для порядка, бурчит соседский Полкан, и разбирал день. Голые факты, без соплей.

Факт первый. Под кроватью у Ромы лежит гитара, о которой в этом доме не говорят, и тетрадка с аккордами, исписанная до середины.

Факт второй. В чужой памяти, доставшейся мне вместе со всем остальным хозяйством, есть майский, судя по всему, рассвет, холодная вода, гитара… и кто-то рядом. Этот кто-то Ромке что-то предлагал, но что именно — стерто наглухо.

Факт третий. Ответ Ромки в памяти сохранился: «Нет».

И факт четвертый. Тридцать первого мая жилплощадь была освобождена.

Я не любил совпадения. В прежней моей работе этим словом чаще всего прикрывали недоделанную дефектовку. Копни любое «совпадение» и найдешь либо усталость металла, либо переутомление человека.

Копать здесь было страшновато. Потому что пацан свое предложение выслушал до конца и сказал «нет». А я свое даже не прочел. Просто мигнуло табличкой в темной воде, и я, вроде бы умный взрослый человек, нажал «Да».

И еще одно. Сегодня у пирса система пришла сама, без вызова. Как будто учуяла угрозу для жилплощади и сразу предложила товар.

Может ли такое быть, что тот голос и система как-то связаны?

Всем привет, это автор. Спасибо за вашу поддержку! Если вам нравится, поставьте лайк или напишите отзыв, пожалуйста. Это очень вдохновляет писать каждый день.

Следующий день был обычным и скучным примерно до вечера, когда под окнами протяжно свистнули.

Выглянув во двор, я увидел под нашим тополем целую делегацию: тот самый давешний рослый Руслан Неверов с заклеенным крест-накрест носом, двое его вчерашних приятелей, а чуть в стороне стояли двое парней постарше, лет по восемнадцать. Один был худой и лузгал семечки. Второй — квадратный, стриженный почти под ноль, он лениво зевал, держа руки в карманах спортивных штанов.

— Гончаров, епта! — крикнул худой, сплюнув шелуху. — Сюда иди, разговор есть.

— Не ходи, Ром! — звонко воскликнула Таська, оказавшись рядом у окна, хотя вроде бы сидела с книгой у себя. — Не связывайся! Это же Жила с Кабаном, с гаражей! Кабан — вон тот, квадратный. Их даже взрослые обходят!

— Посиди дома, я схожу.

— Не надо! — взвизгнула она. — Я маме расскажу!

— Да я не драться иду, Тась, угомонись, — сказал я. — Поговорю. Вежливо.

Хотя легко сказать. Внизу ждали два конкретных гопника, и вежливостью от таких можно было дождаться разве что кулака в нос. Тут и без Таськи понятно, что моего словаря на этот разговор не хватит. Да и поди пойми, какой жаргон в ходу у местного хулиганья.

«Мне бы язык подвешенный уличный, — подумал я. — Такой, чтобы вот с этими разговаривать».

Честно, это была просто мысль, но система отозвалась незамедлительно.

По запросу доступна позиция: Подвешенный язык, дворовый вариант, аренда, 2 часа.

Оплата: утрата навыка чтения, 72 часа.

Оформить заказ?

Серьезно? Неграмотность, да еще и на трое суток? Нет, все-таки на той стороне точно сидел садист, и чувство юмора у него было своеобразное. Вот тебе, Рома, и вся твоя стратегия с инвентаризацией. Только выбирать не приходилось, потому что не к родителям же бежать жаловаться?

«Оформить», — подумал я, и что-то во мне изменилось, хотя осознание пришло лишь через несколько минут. А именно, когда я спустился во двор, причем так, как требовалось конкретно в этой ситуации, не торопясь и не пряча рук.

Подошел, протянул гопникам руку и громко поздоровался. Потом сказал:

— Ну, я Гончаров. Кто спрашивает?

Слова нашлись сами, и прозвучали они как-то лениво, с оттяжечкой.

— Люди спрашивают, — цыкнул зубом Жила, оглядывая меня с ног до головы. — Ты, Рома, вчера на Косе пацану нос разбил ни за что. Он к нам пришел. Некрасиво выходит, Рома.

— Некрасиво, — согласился я. — Только давай по порядку. Их было четверо, а со мной маленькая сестра. Восьмиклассница она, и они ей при мне такое говорили, что повторять западло. Я попросил по-хорошему извиниться — они заржали. А этот вот Русланчик решил, что надо отпинать меня вчетвером на одного. Ну и у кого из нас теперь некрасиво получается? Так что ты, Жила, сначала у него спроси, по-пацански ли он поступил.

Жила перестал лузгать, а Кабан медленно, как танк башню, повернул голову к Руслану.

— Так, Русик… Ты говорил, Гончар на тебя сам кинулся.

— Он и кинулся! Как дал в нос! — Голос у Руслана дал петуха. — Псих потому что!

— А про девчонку чего молчал? — ласково спросил Жила.

— Да она… Таська эта… — замямлил тот. — Она… Не говорили мы ниче, сама она…

— Му-му-му, ты че мычишь, Руся?

Руслан покраснел и не нашелся, что ответить.

— Сестра, значит… — Жила снова посмотрел на меня, и взгляд у него сделался оценивающим. — Только нос ломать с фига?

— А ты спроси у себя, — сказал я. — У тебя сестра есть? Вот подкатили бы к ней четверо с таким базаром, и че? Ты бы им что, мораль прочитал?

Жила хмыкнул и долго молчал. Потом Кабан вынул руку из кармана и отвесил Руслану несильный, но до крайности обидный подзатыльник.

— Ты за каким болтом нас сюда таскал? — спросил он скучливым голосом. — За сестру вписаться — святое. Скажи спасибо, Руся, что одним носом отделался.

— Бывай, Гончаров, — почти уважительно сказал Жила. — Ты вроде нормальный пацан, правильный.

И они пошли со двора, все пятеро, только Руслан задержался на полшага. По его перекошенному лицу было видно, что парень затаил обиду. Ну да ладно.

Дома Таська потребовала подробностей, и я в более приличной версии пересказал ей разговор.

— Ну ты совсем блин… — выругалась Таська, и черт его знает, что это значило.

А через два часа аренда кончилась, и пришел счет. Перед сном я хотел дочитать Тасиного Булычева, открыл… и завис. Буквы никуда не делись, каждую по отдельности я узнавал, но в слова они складываться отказывались наотрез и расползались по строчке, как жуки.

Трое суток, напомнил я себе. Ладно. Переживем.

Через день, в воскресенье, в дверь протяжно позвонили. Я пошел открывать.

На площадке стояли крупная женщина в нарядном крепдешиновом платье, с прической как у диктора областного телевидения, и щуплый муж с портфелем на полшага позади.

Неверовы, понял я. Сходство с Русланом было налицо. В смысле, на лице: нос.

— Это ваш сын моему ребенку лицо изуродовал⁈ — начала женщина прямо с порога, без всякого здравствуйте. — У нас справка есть! Мы заявление городовому подадим, будет ваш уголовник на учете стоять! Вы вообще знаете, кто у Руслана дядя⁈

Мать за моей спиной охнула и стиснула полотенце. Отец мягко отодвинул меня от двери и встал в проеме, как был, в майке и с газетой в опущенной руке. Родители, понятно, уже все знали от Таськи — все-таки нажаловалась на меня.

— Подавайте, — спокойно сказал отец. — Городовой у нас человек обстоятельный, он все запишет. И про справку запишет, и про то, как ваш сын, подонок, с друзьями к моей дочери приставал на пляже. Вот и разберутся пусть, кто на самом деле уголовник и кого на учет ставить нужно.

— Да как вы… — начала женщина уже на полтона ниже.

— А лучше вот как, — продолжил отец тем же ровным голосом. — Пацаны сцепились — пацаны и разберутся. Они уже и разобрались, как я слыхал. А взрослым в это лезть — только позориться. Всего доброго.