— Я после того утра ночью вставала, Ром, — сказала вдруг Тася. Очередной камешек она держала в кулаке и сжала его так, что побелели костяшки. — Помнишь, как тебя из больницы привезли? А, нет, не помнишь, чего это я… Я тогда, помню, подходила к твоей двери и слушала, дышишь или нет.

Я промолчал, потому что перебивать было нельзя.

— А в ту ночь слышала, как ты уходил… — И ее голос сделался тонким и злым разом. — Слышала, понимаешь? Подумала, что на рыбалку с пацанами собрался. Повернулась на другой бок и заснула. Взяла и заснула!.. — Она задохнулась и договорила уже шепотом: — А надо было маму разбудить.

Она с силой кинула камешек. Он не запрыгал, просто ушел в воду, как мои. Тася быстро, зло вытерла глаза запястьем.

— Ты не могла знать, Тась, — сказал я.

— Я не за этим рассказываю, чтобы ты меня успокаивал! Просто чтоб знал, что я слышала и могла остановить. Дура!

Я приобнял ее за плечи, и она готовно прильнула.

Мы постояли так, помолчали. У пирса вопили пацаны.

— Папа тогда, как хватились, сразу на Косу побежал, — сказала она уже спокойнее. — Ему кто-то с проходной крикнул, что тебя у воды видели. Он весь берег прошел, от пирса до стрелки и обратно, у свай прямо по воде лазил. Пришел, когда тебя уже в больницу увезли. У него ботинки рабочие насквозь промокли. Поставил их у двери и потом три дня молчал, почернел весь. Совсем. Мама с ним говорит, а он сквозь нее смотрит. Ты в больнице лежал, не видел.

Я смотрел на черные сваи старого пирса и молчал. Стало понятно, почему Ромкиной фотографии нет в досье гороно.

— Ром… — прошептала Таська. — А помнишь, как мы на этом пирсе крабов ловили? Ты еще ведро упустил.

Вопрос прозвучал легко, как про погоду, только я эту ее легкость уже научился распознавать. Так Тася задавала свои проверочные вопросы.

— Смутно… — сказал я. — Ведро помню.

— Угу, — сказала она, отвернувшись к воде. — А кличку, которую ты мне в третьем классе придумал, тоже смутно?

— Тась…

— Ладно. — Она поднялась и отряхнула песок с подола. — Пошли. А то мама придет, а нас нет.

Никакого ведра не было. Я понял это по ее лицу, которое даже не дрогнуло. Проверку я провалил, а Таська, похоже, поставила у себя в голове еще одну галочку. И черт его знает, на что мне это все потом списывать. Что мозг без кислорода повредился и память о многих вещах просто стерлась?

Можно, конечно, уехать просто учиться или работать в другой город, оборвать связи и не переживать, что расколет меня Таська. Но поступить так… Не знаю, это как предать их всех, а быть частью такой дружной и любящей семьи дорогого стоит.

К дороге мы пошли вдоль воды. Таська держала меня за руку, как будто боялась, что я сбегу.

Навстречу со стороны города шла компания из четырех подростков. Все были по пояс голые, с полотенцами через плечо, а у переднего хрипел кассетник. Или дисковый магнитофон, я пока не вникал в местные технологии. Передний был рослый, почти с меня, с облезшим от загара носом.

Тася увидела их первой и напряглась, сжала мне руку.

— О! — обрадовался рослый, сворачивая нам наперерез. — Гончарова! Ты чего тут забыла? А, ну да. На нормальный пляж — это ж на трамвае ехать, а у вас на трамвай денег нет!

— Она пешком, ей бесплатно! — крикнули из-за его плеча.

— А чего без книжки, Гончарова? Почитала бы нам вслух!

Тася остановилась и стала смотреть мимо них. При этом лицо у нее стало какое-то… никакое, как маска. Поджав губы, она потянула меня в обход компании, к траве.

— Тась? — чуть приостановился я, потому что слышать оскорбления в адрес такой чудесной девочки и промолчать было как-то противно.

— Пошли, Ром. Придурки из параллельного. Ну их.

Я не пошел. Честно говоря, набегался я за эти две недели — от вопросов, от врачей, от воды и всего остального. Хватит.

— Орлы, — сказал я пока еще мирно. — Вас четверо, а цепляетесь к одной девчонке. Не стыдно?

Секунду они смотрели на меня молча, а потом заржали все разом.

— Ой, воспитатель нашелся! — обрадовался рослый. — Слышь, воспитатель, а мы тебя знаем. Ты ж братец ее… тот самый, который в мае булькнул!

— Буль-буль! — поддержал второй, и все покатились.

— Вы к воде вообще не подходите, Гончаровы, — посоветовал рослый. — Вам нельзя. Вы в ней тонете! А-ха-ха!

Ударить его хотелось нестерпимо. Я аккуратно высвободил руку, сделал шаг им навстречу, ощущая, как сами сжимаются кулаки.

— Не надо, Ром, — повисла на руке Таська. — Дураки они, не связывайся!

— Не связывайся! — спаясничал рослый. — Мы дураки, а-ха-ха! А ты типа умная? Щас мы твоему брату так наваляем, пожалеешь, что что-то вякнула!

И тут поверх его довольной рожи развернулось окно:

Зафиксирована угроза физического воздействия.

Доступна позиция: Спринтерский бег, аренда, 24 часа.

Оплата: метеоризм, 72 часа. Тариф льготный.

Оформить заказ?

Вежливая система предлагала мне сутки удирать от восьмиклассников — и трое суток после этого палить за собой воздух. Причем по льготному тарифу. Прямо акция дня.

«Отказ, — подумал я. — Для драки есть что-нибудь?»

По запросу доступна позиция: Рукопашный бой, любительский уровень, аренда, 1 час.

Оплата: безудержная икота, 24 часа.

Оформить заказ?

Я посмотрел на рослого. Цыпки на руках да пух над губой. Любительский уровень здесь не требовался.

«Не надо», — подумал я и шагнул вперед.

В нос я ему дал коротко, без замаха, всем корпусом. Рослый сел в песок и зажал нос обеими ладонями. Между пальцев закапало. Кассетник улетел в траву и захрипел оттуда. Я развернулся ко второму и успел сделать полшага — пацан отскочил сам, за ним попятились остальные.

— Псих! — гундося, заорал рослый из песка. — Псих конченый! Мы жаловаться будем! Тебе конец, Гончаров, понял⁈

— Жалуйтесь, — сказал я. — Фамилию не перепутайте. Только не забудьте рассказать, как приставали к моей сестренке. — Я повернулся к ошеломленной Таське и спросил: — Они же к тебе приставали, Тась?

Та коварно заулыбалась и закивала:

— Да! Кошмар какой, я еле вырвалась! А больше всех руки распускал Руслан Неверов, вон тот, здоровый, которому ты в нос дал.

Поднялся рослый, Руслан Неверов, сам — никто из компании ему руки не подал, потому что его пристяжь отскочила подальше, выронив полотенца.

Уходили они быстро, полотенца подбирали на бегу, и уже от травы рослый еще раз крикнул про то, что конец мне, только орал теперь с безопасного расстояния. Ну, это он так думал, потому что я мог и «Спринтерский бег» взять в аренду.

Окно мигнуло напоследок:

Запрос закрыт по инициативе пользователя.

Кулак почему-то саднило, может, как-то зацепил зуб Неверова. Драться я за две жизни так толком и не научился, но нос ведь мишень нехитрая, особенно если цель не ждет подвоха.

— Блин, Ромка, зачем? — спросила Таська, глядя на меня во все глаза. — Они же теперь жаловаться пойдут. Ты их не знаешь, Ром: они всегда жалуются и виноватыми других выставляют.

— Пусть жалуются, Тась, — сказал я. — Переживем как-нибудь.

Возвращались мы той же дорогой. Таська шла вся задумчивая и руку мою не отпускала, как маленькая. Впрочем, она и была маленькая.

У рынка она вдруг свернула к бабке с мешком, купила на свои два кулька семечек и один не глядя сунула мне. Я взял. Дальше шли, задумчиво лузгая семечки. Крупные, солёные и очень вкусные.

Про главное я подумал уже на полпути к дому: а ведь Таська тоже не купалась. Привела, спросила, посмотрела, но сама к воде так и не подошла.

Дома сестра ушла к себе, не сказав ни слова, и до вечера из-за ее двери не доносилось ничего, даже шелеста страниц. Я не лез. За ужином мать рассказывала про санитарку бабу Шуру и про то, что абрикосы на рынке пошли дешеветь, отец кивал в нужных местах, а я сидел, ел и старался не думать про Косу. Получалось наполовину.