В кабинете стало тихо, только за окном во дворе кричали воробьи.

Вот же я дурак. Столько сил положил на черновики: ложные ходы, помарки… А про чистовики даже не подумал. Не там я спектакль ставил, короче. Постановка шла в черновиках, а спалился на слишком безупречных чистовиках.

— И что они думают? — спросил я.

— А я почем знаю, что они думают⁈ — Директор вскочил и прошелся до шкафа и обратно. — Они же комиссия, вслух не рассуждают. Один мне сказал, что аномалия. Второй говорит: прецедентов, мол, нет. А третий всю дорогу молчал и писал себе что-то в папочку. Ты хоть понимаешь, чем это пахнет?

Я думал, что знаю, чем это пахнет. В худшем раскладе меня отправят на опыты. В лучшем — дисквалифицируют. Но директор, оказывается, говорил вообще о другом.

— Если они решат, что писал не ты, Гончаров… — страдальчески заламывая руки, сказал Семен Аркадьевич. — Знаешь, что они тогда сделают?

— Что?

— Что-что? Аннулируют к чертовой матери все пять работ, и никто там разбираться не станет. Первый в истории результат — и псу под хвост. А школа? Ты про школу подумал? Такое же знамя из рук уплывает!

Остановившись у окна, он уже тише договорил:

— А если подтвердят… Гончаров, ты только вникни: первый абсолют страны, и где? У нас в Светлогорске! В третьей школе! Тут тебе и медаль, и премия, и доска почета в области… — Он махнул рукой и сел. — В общем так. Мечусь я, чего уж скрывать. Между ужасом и, прямо скажем, арифметикой.

— Вижу, — сказал я. — Арифметика пока ведет.

— Не остри. — Он открыл ящик стола и достал серый бланк. — Это тебе. Велено вручить под роспись, вот здесь черкни, в уголке… Побеседовать с тобой желают.

Я расписался и взял бланк с угловой печатью. Там было написано:

«Гончарову Р. П. Надлежит явиться 1 июля 2003 г. к 10:00 в областное управление Госкомиссии Единого испытания, кабинет 214, в связи с проверкой по протоколу № 061203. При себе иметь документ, удостоверяющий личность, и письменные принадлежности».

— Первого июля, — прикинул я. — Вторник.

— Отец пусть отгул берет, — распорядился директор. — Или мать. Несовершеннолетний, имеют право сопровождать… — Он вдруг замолчал, посмотрел на меня и спросил почти жалобно: — Гончаров. Ты мне вот что… Нет. Ничего мне не говори. Я уже старый, мне лишнее знание вредно для желудка. Я тебе одно скажу, а ты запомни. — Он поднял палец. — Говори им правду. Но не всю. Понял? Правду — но не всю. Так все приличные люди отчитываются.

— Запомню, — пообещал я.

— Иди, — слабым голосом сказал он, обмяк на стуле и потянулся к холодному чаю. — И это… Не опозорь школу, Роман. У меня на тебя, между прочим, письменный документ, как ты помнишь. Пари! Все, иди.

И я пошел.

Уже на крыльце прислушался к себе… Нет, никаких переживаний. Проверка меня никак не беспокоила, а того, что она будет, стоило ожидать.

Надо будет — пересдам. Школу, в общем, не опозорю.

Вот только дома вышло хуже, чем у директора. Семен Аркадьевич хотя бы видел в происходящем что-то хорошее, а вот мама…

Она прочитала повестку несколько раз, и с каждым разом лицо у нее делалось все белее. Весь вид матери говорил о том, что ничего хорошего от слова «комиссия» она не ждет.

— Чего они от тебя хотят, Ромка⁈ Признавайся! — потребовала она. — Списывал, что ли? Или еще как-то накосячил?

Говорить ей, что дело в том, что я набрал максимум, точно не стоило. Не потому что она не поверила бы, в глубине души каждая мать считает, что ее чадо — лучшее. Но… Да нет, кого я обманываю, Ромкина мать с ее подозрительностью и тревожностью точно не поверит. И, конечно, сейчас она думает о худшем.

— Ничего я не списывал, мам. Сдал сам, своей головой. Обычная проверка. Ну, поговорят да отпустят.

— Ага, щас, держи карман шире… — покачала головой она. — Я с тобой поеду.

— Пусть лучше папа, мам, — сказал я. — Тебе отпрашиваться уже некуда, столько отгулов брала.

Мать еще долго спорила сама с собой, приводя всевозможные доводы, а потом вернулся отец.

Он пришел с разгрузки позже и темнее обычного. Пожалуй, я впервые видел его таким мрачным. Все в семье знали, что ему в порту третий день подряд переигрывали наряды: ночные, где платят, уходили другим, а ему доставались простои. Сам он об этом не рассказывал, но мать с нами делилась переживаниями.

Пробежав глазами по повестке, отец повертел ее, потом аккуратно положил на стол и разгладил ладонью.

— Съездим, Ром, — сказал он. — Подменюсь. Сменщику потом две отдам… Расскажешь им как есть. Сдал сам — значит, сам. Пусть проверяют хоть до китайской Пасхи, без работы не останешься.

Сказал как отрезал.

Ужин прошел в молчании. Таська читала книгу, мать вздыхала, отец думал о своем, а я… Я просто ощущал, как сильны в этом доме семейные узы.

Уже позже, когда отец пошел к телевизору, мать, стоя у плиты, рассказала нам с Таськой, что у него стряслось:

— Отца сегодня Черкасов-старший к себе вызывал.

— Это который начальник грузового района? — уточнил я. — Папаша нашего Игоря?

— Он самый. Отец-то молчит, ты же его знаешь, но это уже по порту гуляет, люди рассказали. — Бросив быстрый взгляд на дверь, мать понизила голос. — Неверова эта, мамаша горластая, у Черкасова в конторе сидит, табельщицей. И дружат они домами сто лет: дачи рядом, жены подруги. Вот она ему и нажаловалась: гончаровское отродье, мол, сына ее изувечило, а как люди пришли по-хорошему поговорить, их за дверь выставили. Черкасов отца вызвал и велел «унять своего хулигана», а еще чтоб сходили к Неверовым извиниться. Люди, мол, уважаемые.

— А отец что?

— А что отец… — вздохнула она. — Отказался, конечно. Сказал: пацаны сцепились, пацаны и разобрались, а извиняться Гончаровым не за что. Ну и вот… С завтрашнего дня его на старый кран переводят, к дальнему пирсу. Там работы вполовину и наряды копеечные.

Вспомнилось, как мать Руслана грозила нам его дядей. До дяди, я так понимаю, мы еще не дошли, зато у мамаши Неверовой нашелся друг-начальник. И заявление городовому они, выходит, писать передумали: зачем бумага, когда есть телефон? Городовой стал бы разбираться, кто прав, а наряды вопросов не задают. На то Черкасов и начальник.

Получалось, что мой удар на Косе оплачивал теперь отец. Своими сменами. И ведь молчал, ни словом меня не попрекнул.

С Черкасовым-старшим надо будет что-то решать, понял я. Не сейчас, так после вторника.

— Тебя, между прочим, сегодня спрашивали, — сказала Тася. — Какая-то девочка из твоего класса. Высокая такая, с темной косой. На молодую училку похожа, строгая-я-я! Подловила меня у подъезда, когда я в магазин бегала, сказала, что вы вместе учитесь.

— И что сказала?

— Спросила: «Ты же сестра Гончарова? Правда, что его в область вызывают?» Я сказала: не знаю. Она кивнула и ушла… Так кивают, когда им говорят то, что они уже знают. Красивая, кстати. Для училки.

Кира Ясенева, больше некому. Выходит, весь город назначил чемпионкой ее, а она уже откуда-то знала и про меня, и про вызов в область. Причем ко мне не подошла, а подловила у подъезда сестренку. Не захотела показывать интерес? Похоже на нее. Только вот откуда она узнала про вызов, я не представлял.

Забрав повестку со стола, я ушел к себе и, обдумав, чего хочу, сделал запрос системе.

По запросу доступно:

— Досье: состав комиссии (зафиксированные факты). Стоимость: 6 часов мигрени.

— Аренда компетенции: переговоры высокого уровня, 4 часа. Стоимость: 3 суток заикания.

Оформить заказ?

Заикание. Опять? Да еще и кому? Переговорщику! Перед самым собеседованием! Либо стоимость определялась совершенно рандомно, либо с той стороны сидел реально какой-то приколист. Ну и садист заодно.

Я прикинул. Досье — вещь полезная, потому что знать, кто будет сидеть напротив, — половина дела. Переговоры — тем более. И оба товара были мне не нужны.