Значит, где‑то была подделка. Приписка. Как ни назови, а все одно обман.

В том же телевизионном разговоре мальчик спокойно рассказал, как его проверяли: комиссия подняла школьные работы, потом его вызывали в область и заново гоняли устно и письменно. Костя это послушал и отмахнулся. Если там сумели приписать баллы, то нетрудно было подстроить и это, а после подшить нужные бумаги. Проверка ничего не доказывала, она только называла тех, кто был в доле.

Оставался один способ узнать правду – дать мальчику написать самому.

Вот этого Костя и не собирался делать.

Регламент он прочитал целиком еще дома, потому что вникать в правила до конца его приучили раньше, чем решать задачи. Нужный пункт нашелся: участника, применившего силу к другому участнику, отстраняют от работ, а дальше слово за комиссией. Про то, что она станет разбираться, кто начал, в пункте не говорилось ничего. Костя решил, что это мелочь. Свидетели, конечно, увидят и Борю тоже, но он‑то будет только говорить, а Гончаров ударит, и это разные вещи. Слова к делу не подошьешь.

А дальше начиналось то, чему в их домах учат без всяких правил.

Государь не выносит людей, работающих кулаками. Это знали так же твердо, как то, что руку подают правую. Отец рассказывал про человека, которому государь на приеме при всех не подал руки. Просто не подал и ни слова не сказал. Через полгода его не было уже нигде: ни в советах, ни в приглашениях. И никто не мог объяснить, кто именно его убрал, потому что убирать никому не пришлось.

Мальчику из телевизора хватило бы и десятой доли. Страна запомнила бы его не рекордсменом, а тем, кто вместо честного экзамена полез драться, и запомнила бы навсегда.

Оставалось довести Гончарова до удара. Хватит и одного, хоть в плечо, хоть в грудь, да и просто тычка будет достаточно.

Работать Костя отправил Борю. Про подтверждение тот не думал вовсе, ему казалось, что он просто развлекается, и объяснять Костя ничего не стал. Если дежурный все‑таки не отвернется и дойдет до разбирательства… Лучшего расклада и не пожелать.

Гончаров мог и не полезть на рожон, Костя это допускал. Но никакой спешки не было, ведь до пятого августа оставалось достаточно времени.

Со стороны площадки стало шумно. Костя поднял голову.

Он убрал пропуск, поднялся с парапета и двинулся к скамейкам. Подошел он последним, послушал перепалку, убедился, что все идет как задумано, и спокойно, без нажима, будто называя давно известное, сказал то, ради чего шел.

Гончаров поднялся со скамейки, сжав кулаки. Костя посмотрел ему в лицо и начал считать.

Больше всего на свете мне хотелось сейчас от души врезать по ближайшей белоснежной улыбке.

Уральские на площадке бросили играть, Гриша Шульга так и смотрел на свои ботинки, а длинный покачивал ракеткой и с довольным лицом ждал, полезем мы в драку или проглотим.

Только вот драться сейчас – глупее не придумаешь. Ровно этого от нас, судя по всему, и ждали: одна жалоба дежурному – и вместо подготовки будет разбирательство, а то и комиссия. Подставить всю делегацию накануне первой работы?

Ну уж нет. Так что кулаки я разжал. По одному пальцу, ломая себя, но разжал, медленно выдыхая. И потом так же медленно поднялся со скамейки.

Все вокруг притихли, ожидая бесплатного зрелища.

– Вяземский, вы ведь выигрывать сюда приехали, так? – поинтересовался я. – Вот и мы тоже. Завтра всем раздадут одинаковые задания, и решать их будет каждый сам, без дедов, репетиторов, тренеров и прочих мастеров спорта за спиной. Вот тогда и поговорим о том, чей уровень выше.

– Что ж… Ладно, по рукам, – разочарованно сказал Вяземский и обернулся к своим: – Идемте, господа. Корт освободился.

– И правда, чего на их воспитание зря время терять, – ухмыльнулся длинный. – Завтра сами опозорятся.

– Успехов, Гончаров, – сказал Вяземский. – Завтра вечером вывесят первые результаты. Надеюсь, вы хотя бы наполовину так хороши, как о вас в газетах писали. А то будет неинтересно.

И они ушли не оглядываясь.

– Вот же ж!.. – выдохнула Оксана Бондарь. – Ходят, ракетками машут! Да кто они такие вообще?

– Такие же, как мы! Тоже приехали сдавать экзамены, а не принимать! – вскочил со скамейки и заходил перед нами Миша Гридин, когда белые рубашки скрылись из виду. – Нет, вы слышали? Отдельный зал им подавай! Диета у них! Профессора у них! Тьфу! Да наш Рома без всяких профессоров взял столько, сколько им и не снилось!

– Стоп‑стоп! – поднял я перед ним руки. Потом оглядел всех своих и сказал: – Ребята, вы не о том думаете.

– А о чем нам думать? – зло усмехнулся Арам Мкртчян. Глаза у него были налитые кровью, и я только сейчас понял, как тяжело ему было сдержать свой совсем не финский темперамент. – Нет, ты скажи нам, Рома, почему эти черти расфуфыренные считают себя лучше нас? Только потому, что их вонючие предки…

– Арам! – перебил я, заметив, как внимательно нас слушают.

– Тише ты, – одернула его Кира Ясенева. – Не хватало еще, чтобы дежурный прибежал.

– Говори, Ром, – требовательно кивнул Миша Гридин. – В чем мы неправы?

– В том, что слишком серьезно к ним относитесь, – улыбнулся я. – Арам, ты же сам дал им четкое определение. Богато одетые, с тренерами и гувернантками. Расфуфыренные. Павлины, понимаете? Пав‑ли‑ны. А мы – орлы. Знаете почему?

– Почему? – синхронно спросили Арам, Гриша и Оксана.

– Потому что мы все набрали баллов на Испытании не меньше, чем эти павлины со всеми их тренерами‑профессорами. – Я перевел взгляд на Шульгу, сдерживая улыбку. – Разве что Грише дед помогал.

Ребята уже тоже начали улыбаться, когда я заговорил про орлов и павлинов, но на шутке про легендарного деда Гриши расхохотались так, что даже Арам вытирал слезы, Кира впервые на моей памяти широко, от уха до уха, улыбалась, а Оксана схватилась за животик, смеясь и приговаривая: «Ой, мамочки мои!»

Я же удовлетворенно кивнул. Слишком прикипел я к своим «землякам», чтобы спокойно смотреть на то, как их походя выбивают из колеи и лишают уверенности. Уже четверо суток провел с ними и успел увидеть, какие они по большей части еще наивные в своей вере в справедливость, в хорошее, во взаимовыручку. Именно они – будущее страны, а не вот эти «теннисисты» с тренерами. И ломать их я не позволю.

Тем временем от площадки подошли трое уральских. Старший, все еще с мячом под мышкой, протянул мне руку:

– Здорово! Я Степан.

– Витек, – представился плотный коренастый паренек.

– Леха, – назвал себя третий – вихрастый блондин.

Мы все обменялись рукопожатиями, назвали свои имена.

– Мы из соседнего корпуса, – сказал Степан. – Извините, что встреваем не в свое дело, но мы все слышали. Совсем столичные охренели – людей с ходу грязью поливать. Вы, если что, на нас рассчитывайте.

– Учтем, – пробасил Арам Мкртчян и пожал ему руку так, что Степан крякнул.

– А знаете, что хуже всего? – сказал Гриша. – Длинный этот – ладно, он просто ржал, таких дурачков и у нас в станице хватает. А тот, в пиджаке, Вяземский, даже не дразнился. Просто смотрел на нас как на… ну, не знаю, как на людей второго сорта. Вот это обидно по‑настоящему.

– Он сильный, между прочим, – заметил Вадим Осокин. – В Смоленске взял диплом второй степени. С ним придется считаться.

– Сильный – это как? – прищурился Миша Гридин. – Сильнее тебя?

– Узнаем, – пожал плечами Вадим Осокин. – Сильный он или нет, а обыгрывать его я собираюсь в любом случае.

– Вот и правильно, – кивнул Гриша Шульга. – Завтра сядем и напишем. Поглядим тогда, сильно ли им профессора помогут.

– Именно, – согласился я.

Потом мы общались за жизнь с уральскими и сибиряками, а там подошло время ехать в театр.

У автобусов Корнеев занудно пересчитал нас по списку, хотя все четырнадцать приазовских стояли прямо перед ним.