— Сто процентов, что выкручивается! — с готовностью подхватил Стас. — Условие-то помнишь, Гончаров? Перед всем классом вслух скажешь, что чмошник.

— Условие было, что если триста двадцать наберет или меньше, — заметила Мавриди. — А он говорит, что больше. Ты, Стас, хоть слушай, что кричишь, а потом ори.

— Игорь, а сам-то сколько взял? — спросил Григорян. — Назови свое, и сравним по-честному, кто позорится.

— Мой-то результат тут при чем⁈ — вскинулся Черкасов. — Не переводи стрелки! Карточки эти когда еще придут! Он к тому времени свалит куда-нибудь, да мы разъедемся, и тогда перед кем он будет обещание выполнять?

— Да и черт с ним, — махнул рукой Кравец. — Никому этот спор на фиг не сдался, кроме тебя, Черкас.

— И все-таки, Игорь, — невинно протянула Гурьева, — ты-то сам сколько набрал? Ты же нам так и не сказал ни разу.

— Да не обо мне речь! — завопил тот.

— Ой, а чего это не о тебе… — подхватил кто-то с дальнего края, и там заржали.

Черкасов повернулся на смех, но пойди найди в куче голов того, кто первым заржал.

— Игорь, да успокойся ты, — попробовал Кравец. — Придут карточки, тогда и посчитаетесь.

— Мне сейчас надо, а не потом!

Он побагровел, и дальше его понесло уже всерьез.

— Пари было при всех, Гончаров, и продул ты при всех! — заорал он. — Имей совесть признать, как мужик! А то сидит, поет, красиво уходит! Трус ты, Гончаров. Трус и мошенник, вот и вся твоя музыка!

— Думаю, если бы Гончар выиграл, он бы сразу признался, — сказал Тимур, не поднимая глаз от книжечки. — Сотня — это деньги.

Спорить с этим никто не стал. У матери Ромки в процедурной зарплата была восемьдесят. И логика Тимура простая и понятная, а оттого атмосфера сразу сменилась.

— Слушай, Игорь, — сказал я. — Даю слово пацана, что набрал больше, чем нужно для победы в споре. Готов поклясться. Доказать не могу, но, как придут карточки с результатом, обещаю показать.

— Да ниче твои клятвы не значат! — не отступал Черкасов. — Просто признайся уже и все, проехали!

Компания разделилась: половина глядела на меня, половина на него, и никто уже не смеялся. Пашка открыл было рот, но Витек придержал его за плечо: не лезь, мол, сам разберется. Кира не ушла и теперь — сидела с краю и молчала.

Я уже набрал воздуха ответить, но не успел.

— Ромка-а-а!

Со стороны города долетел тонкий, отчаянный крик. По косе, увязая в песке и размахивая чем-то белым, бежала Таська. Сандалии она несла в другой руке, а бежала по самой кромке, где песок плотнее, — сообразила все-таки.

Обернулись все разом, даже Черкасов.

Под ребрами у меня екнуло. Вряд ли Таська бежала сюда через полгорода просто так. Случилось чего?

— Ромка! Пришло заказное письмо с твоим результатом Испытаний! — прокричала она на бегу, на всю Косу.

Добежав, согнулась, уперлась ладонью в колено и сунула мне измятый с угла конверт.

— Почтальонша принесла… — выдохнула она. — Заказное, мама за тебя расписалась и велела сразу нести. Ну, чтобы уже точно знать сколько. А то проверяли же… Фух… Я через весь город бегом, Ром, я его чуть на набережной не выронила…

На конверте стояли герб и лиловый штамп Госкомиссии. Бумага была плотная, дорогая, совсем не почтовая, и уголок, который Таська всю дорогу стискивала, потемнел от ладони.

Стало так тихо, что слышно было, как дышит Таська. Магнитофон молчал, вода шлепала о песок, и полкласса смотрело на конверт в моей руке. Кравец за спиной осторожно опустил прутик на песок, чтобы не стукнуть.

Черкасов усмехнулся и кивнул на конверт:

— Ну, давай, открывай, Гончаров. Чего ты? Все свои.

Отступать было некуда, да и, чего скрывать, я не хотел больше таиться, достало. Прятать карточку в карман и отмазываться теперь было глупо, ведь я сам пообещал показать, когда она придет. Ну вот, пришла, спасибо маме с Таськой.

Поддев ногтем клапан, я разорвал конверт. Внутри лежала плотная пластиковая карточка с водяными знаками и гербом над строками. На меня с нее смотрела моя собственная фамилия, отпечатанная на машинке, имя-отчество, дата рождения, город, школа, персональный номер гражданина и результат Единого испытания, который я знал и так.

В нижней строке стояло: «500 (пятьсот) баллов». И рядом пометка: «Требует подтверждения».

Я облегченно выдохнул, потому что подсознательно все равно ожидал подвоха. Ну мало ли, не зачли что-то после новых перепроверок и штрафанули…

— Ну, чего ты там разглядываешь? — не выдержал Черкасов. — Свои триста девяносто семь? Показывай давай, раз обещал.

Подняв голову, я увидел, как все сосредоточенно смотрят на меня. Таська от нетерпения аж повизгивала.

— Так, народ, — сказал я скорбным голосом. — Я вас обманул. Мой результат вообще не триста девяносто семь, это я у Витька подсмотрел.

— А я говорил! — торжествующе воскликнул Игорь. — Все-таки есть боженька на свете!

— Тю-ю-ю… — протянула Гурьева. — Это тебе не песенки лабать, Гончаров. Эх ты…

— Сколько там у тебя? — напрягся Тимур, заметив, что я улыбаюсь.

— Говори! — потребовал Игорь, ухмыляясь.

Кира смотрела на море, делая вид, что ей вовсе не интересно.

И тогда я положил карточку на скатерть перед всеми ними лицевой стороной вверх.

Черкасов наклонился, прочитал — и перестал ухмыляться.

— Пятьсот? — выговорил он громко, на весь берег. — Как это пятьсот⁈ Не понял, че за развод?

— Чего пятьсот? — не понял Кравец, вытянув шею.

Черкасов не ответил. Схватил и перевернул карточку, посмотрел на оборот, потом снова на лицевую сторону, но ничего нового не увидел.

— Пятьсот баллов, — сказал он наконец севшим голосом. — У Гончарова пятьсот баллов. Это как вообще? Че за бред?

Пашка выхватил карточку у него из-под носа, пробежал глазами по строкам, сверил фамилию и поднял голову.

— Это правда, — объявил он. — Пятьсот из пятисот. Роман Петрович Гончаров, третья школа города Светлогорска, с печатью, все как полагается.

Вдруг резко стало тихо. Слышно было только, как у костра стреляет уголек да плещутся волны.

А потом заговорили все разом, и Косу накрыло.

— Покажи! Дай сюда, я тоже хочу посмотреть!

— Да не может такого быть, ущипните меня кто-нибудь!

— Код! — взвизгнула Гурьева, подпрыгнув за Пашкиным плечом. — Код Гончарова тот самый, из списков! Который первой строкой висел, я его наизусть выучила!

— Это наш Ромка! — Пашка напрыгнул на меня и начал теребить вихры. — Гончар-р-р-р!!! Ну ты даешь!

Меня обступили так плотно, будто я вытащил из конверта не карточку, а выигрышный билет. Мавриди читала через Пашкино плечо, Кравец гудел, что ему тоже положено посмотреть, Лера прижимала ладони к щекам, а Тимур молчал и смотрел на Черкасова.

Одна Кира с места не двинулась, но теперь она смотрела на меня. Правда, что было у нее на лице, я разобрать не сумел. То ли не верила, то ли изо всех сил пыталась поверить… и не могла. Не сходилось у нее в голове.

Таська рядом со мной набрала воздуха и выдохнула восторженно:

— Пять… Ромка! Ты же гово… — И осеклась, поймав мой взгляд. А через мгновение уже стояла ко всем лицом и сообщала, уперев руки в бока: — Это мой брат, между прочим! Мой, а не ваш! Его теперь по телевизору покажут!

Карточку тем временем отобрала Мавриди. Посмотрела на свет, потрогала пальцем тиснение золотого герба.

— Печать настоящая, — объявила она со знанием дела. — И водяные знаки на месте, на свету видно. Я в передаче видела, как эти карточки делают. Вот, видите? Если на свет смотреть, видно золотую подпись государя. Держи, Гончаров. Спрячь подальше, пока не заляпали.

И осторожно вернула карточку мне. Я убрал ее в нагрудный карман — и, как выяснилось, очень вовремя. Потому что потом меня снова сгреб Пашка, оторвал от песка и заорал куда-то мне в ухо:

— Ромыч! На моем дне рождения! Это ж лучший подарок, лучше компаса!