— Да! — заорал Витек и тоже навалился сверху.

В общем, меня замяли, затискали и захлопали по спине так, что загудели ребра, печень, почки и вообще все, что можно было отбить, мне отбили.

— А я-то думал, чего это у нас баллы совпали! — проорал Витек, приложив меня по лопатке. — Совпали, е-мое! Гончар тупо мое число взял! Ну ты артист, Ромка!

— Качать! — крикнул кто-то. — Качать Гончарова!

И меня неумело, вразнобой начали качать и валять в песке, который теперь был везде: за воротом, в волосах, кажется, даже в ушах, а потом снова качать. И я летал, видел сверху весь берег, скатерти, дым от костра и хохочущую Таську и не сопротивлялся.

— Я всегда говорил, что Гончаров — голова! — завопил Стас, хотя я был уверен, что никогда он такого не говорил.

— Не свисти! Ты сегодня орал, что Ромка выкручивается! — припечатала его Мавриди.

— Это я не в том смысле орал, — сам начал выкручиваться Стас.

— А в каком тогда?

— Ну, в этом… в спортивном!

Когда меня наконец поставили на ноги, я вытряхнул из волос половину пляжа, и тут за меня взялись всерьез.

— Нет, ты все-таки объясни, Гончаров! — потребовала Гурьева. — Почему молчал-то? Я бы на твоем месте на площади стояла с табличкой, чтобы все видели! И уже интервью бы всем раздавала!

— А чем бы я доказывал, Наташ? — спросил я, отряхнув песок с колен. — Карточек до сегодняшнего дня ни у кого не было, а в списках коды без фамилий. Я свой, что выдали, потерял. Вышел бы я на площадь с результатом в пять сотен и стоял бы там самозванцем без доказательств.

— Правильно молчал, Ромка! — поддержала Ирка Мавриди. — Результат — личная тайна, мне в канцелярии, пока справки для поступления собирала, так и объяснили. Хочешь — подтверждай, не хочешь — молчи хоть до пенсии.

Гурьева уже не слушала — она всплеснула руками так, что было слышно у воды:

— Стойте! Люди! А поздравляли-то кого⁈ Два дня весь город первую школу поздравлял, скромного гения ихнего! А скромный гений — вот он, на песке сидит и песни нам поет! Ой, что завтра в городе будет…

— Теперь понятно, к кому комиссия приезжала, — задумчиво сказал Григорян. — В газете писали же, что работала в нашей школе. Все гадали, из-за чего. — Он повернулся ко мне: — Из-за тебя, Ром?

— Из-за меня. Потом вызывали в область на проверку, там тоже пришлось доказывать, что я не верблюд.

— Тогда сходится все, — кивнул он. — И проверка, и почему ты молчал.

— Да погодите вы! — Кравец повернулся ко мне. — Это что же выходит? Самый умный выпускник страны сидел тут с нами и мою картошку жрал?

— Жрал, Дима, жрал, как не в себя, — успокоила Мавриди, и берег грохнул.

— А мне соседка с почты говорила, — понизила голос Гурьева, но так, что слышали все до одного, — что за такие баллы миллион дают! Миллион и квартиру в столице!

— Не выдумывай, Наташ, — осадила ее Мавриди. — Не миллион, а государеву стипендию, она за такие баллы положена. В народе ее императорской зовут.

— Ну, пусть стипендию! — легко согласилась Гурьева. — Все равно красиво живут люди. Ромка, ты, когда разбогатеешь, про нас не забывай!

И тут потребовал внимания Витек.

— Слышь! — заорал он, обернувшись к черному как туча Черкасову. — А сотня-то! Сотня за Ромкой! Игорь, ты чего примолк? Долг платежом красен!

Вот теперь замолчали все. Одно дело — чужие баллы, и совсем другое — живая сотка рублей, поставленная на кураже при свидетелях.

— Условие все слышали, — сказала Мавриди. — Триста двадцать или меньше. А тут пятьсот, дальше уже некуда. Считать тут нечего, Игорь.

— Тимур! — развернулся к нему Витек и спародировал Игоря: — У тебя записано, ты и скажи.

Тимур поднял глаза, посмотрел на Черкасова и опять уставился в песок.

— Чего говорить, — проговорил он. — Все и так слышали.

Больше из него не вытянули ни слова.

Черкасов стоял у своего ящика с магнитофоном и тяжело, не мигая, смотрел на меня.

— Врете вы все, — сказал он. — Подделка это. Бланк нарисовали, штамп поставили — делов-то.

— Я тебе только что сказала, что печать настоящая, — отчеканила Мавриди. — Я гербовой бумаги в канцелярии перевидала больше, чем ты мини-дисков.

— Тогда списал! — повысил голос Черкасов и дал петуха. — Я видел, как он строчил на экзаменах! Троечник так не пишет!

— Игорь, — заговорил Григорян, — его в область на проверку вызывали. Затем и вызывали, чтобы проверить, сам ли писал. Проверили и подтвердили, иначе никакой карточки бы не было. После такой проверки говорить, что Гончаров списал, уже смешно.

— Тогда карточка чужая! — понесло Черкасова, и он хватался уже за что попало. — Того Гончарова, из первой школы! Мало ли в городе Гончаровых!

— Письмо к нам домой пришло! — взвилась Таська. — На наш адрес, заказное, мама за него расписалась! Там все Ромкины данные! Я его через весь город бегом несла! Скажешь, я его по дороге подменила, да⁈ Совсем тупой, что ли?

Черкасов с ненавистью посмотрел на нее, но все же промолчал. Посмотрел на меня зло и тихо сказал:

— Мошенник ты все равно, Гончаров. Не знаю как, но списал ты. Не может у троечника быть пятьсот, хоть ты меня режь.

— Игорь, ну хорош уже, — пробасил Кравец миролюбиво. — Проиграл — бывает. Я вон в волейбол продуваю — и ничего, живой.

— Так, хорош, Игорек! Только не на моем дне рождения, понял? — набычился Пашка. — Хочешь ругаться — ругайся завтра. А мы тут празднуем!

— Не-не, ты при всех спорил, Игорь, не съезжай с темы, — сказал Витек. — При всех и рассчитывайся. Или у нас теперь как-то иначе принято? Не пацан?

И тут Черкасова прорвало.

— Да подавитесь вы своим Гончаром! — заорал он, подхватив с песка сумку. — Сидят, слюни пускают! Артист! Гений! Да когда его обман раскроется, вы еще у меня прощения просить будете! А денег нет у меня, перебьется! Я с жуликами спорить не нанимался!

Он сгреб магнитофон с ящика, намотал шнур на кулак и бросил свите, не глядя:

— Идемте. Нечего тут.

Стас заерзал на скатерти, посмотрел на Черкасова, потом на торт в коробке у Мавриди.

— Дак это, Игорь… торт же еще не резали… — промямлил он и остался сидеть, спрятав глаза.

Тимур качнулся было встать, но тоже не решился, так и не подняв головы.

Ждать Черкасов не стал. Он вскинул магнитофон на плечо и пошел по Косе к городу, один, увязая ботинками в песке. Пашка открыл было рот крикнуть что-то вслед, но Витек качнул головой, мол, пусть идет. Одноклассники молча смотрели ему в спину, пока Черкасов не отошел далеко.

— Между прочим, сотню он теперь точно зажмет, — вздохнула Гурьева.

— Куда он денется, — отмахнулся Витек. — Весь класс слышал, как он спорил. Не отдаст — самому дороже выйдет.

— Слушайте, а давайте сегодня не про деньги, — попросил Пашка. — У меня вообще-то день рождения.

— Дело говоришь, — согласилась Мавриди и хлопнула в ладоши. — Рекорды рекордами, а картошка стынет второй час. Все к столу. И пирог Гончаровых чтобы попробовал каждый: я уже, и он того стоит. С картошкой, яйцами и зеленым луком! М-м-м, объедение!

Ели шумно и вразнобой: сосиски с прутиков, горячую картошку, перекидывая ее из ладони в ладонь, бутерброды из Пашкиной корзины. Пирог смели первым, до крошки, и мне за мать Ромки было до смешного приятно. Таське Кравец налил кваса и подвинул лучший прутик с сосисками, и она сидела среди старших именинницей, а не гостьей. Мордашка ее сияла как начищенный пятак.

Гурьеву тем временем разрывало пополам. Она то вскакивала, глядя в сторону города, то садилась обратно.

— Мне же рассказать надо! — взмолилась она. — Такую новость до завтра держать — я же лопну!

— Сядь, Наташа, — призвала к порядку Мавриди. — Никуда твоя новость не денется, до завтра не протухнет. А торт очень даже может…

— Так-так! — перебил ее чей-то властный голос за нашими спинами. — Почему порядок нарушаем, молодые люди?

Со стороны дач неторопливо подошел парень лет девятнадцати в белом теннисном поло, таких же белоснежных брюках и с ракеткой в руке. Поодаль скучали еще двое таких же отглаженных.