— Дачники, — вполголоса определил Витек.

— Значит так, — сказал парень, оглядев наши скатерти, и поморщился. — Слушайте внимательно, второй раз повторять не буду. Сворачивайте хозяйство. Сейчас подойдут мои гости, им нужен этот берег. А вы валите вон туда, к городу.

Пашка аж поперхнулся пивом:

— Чего-о?

— Я непонятно говорю? — спросил парень, не повышая голоса. — Валите. Пять минут вам на сборы.

Витек молча стянул с плеча полотенце, но я успел раньше:

— А вы кто будете?

— Трубецкой, — сказал парень так, будто выложил козырь. — Никита Андреевич Трубецкой.

Наши примолкли: то ли не поняли, то ли не поверили.

— Фамилия знаменитая, кто спорит, — согласился я. — А ты сам что успел, Никита Андреевич, кроме как родиться?

Трубецкой моргнул, его лицо вытянулось. Возможно, подобных вопросов ему тут не задавали вообще.

— Ты понимаешь, с кем разговариваешь, дурачок? — приосанился он.

— Понимаю, с носителем знаменитой фамилии, — ответил я и кивнул на песок: — А берег общий. Не нравится — ищи себе отдельный.

— Да ты знаешь, кто это, Трубецкой⁈ — не утерпела Гурьева, вскочив. — Это Ромка Гончаров! Для тебя — Роман Петрович! Он на Едином испытании набрал пятьсот баллов, это первый результат страны! У него, а не у тебя! А ты чего добился, кроме фамилии?

— Наташа… — поморщился я, но было поздно.

Трубецкой перевел взгляд с нее на меня и задержал его на пару секунд дольше, чем раньше. Потом оглядел нас всех по очереди, покивал своим мыслям и сказал без злости, как о зверьках в вольере:

— Смешные вы. Ладно, пошумите пока. Недолго.

И пошел вдоль воды не оглядываясь, отглаженные потянулись следом. Наши засвистели ему в спину, и Пашка громче всех, а мне не свистелось. Интересно, что тут за история с этими знатными фамилиями? Когда они только народиться успели в Союзе?

Про дачника забыли тут же, потому что полезли купаться, рванув в море с воплями, всей толпой и поднимая тучи брызг. Пашку макнули за то, что именинник, потом притопили Стаса — просто так, за компанию. Я же… Я не смог. Просто остался сидеть у ящика, сторожа гитару и составленные в ряд кружки.

Ничего. Не последнее лето живем.

Кира тоже не полезла. Пока все с визгом делили отмель, она поднялась и медленно пошла вдоль воды — в ту же сторону, что и днем, когда ее допекли подначками. Вскоре она вернулась и подошла ко мне.

— Гончаров, отойдем? — сказала она без предисловий. — Разговор есть. Короткий.

Мы отошли к самой воде, где мокрый песок глушил шаги и нас не было слышно. Кира встала лицом к морю и, глядя на горизонт, проговорила:

— Четырнадцатая задача. Ты мне после экзамена рассказывал, как ее решал, а я тебя высмеяла. Расскажи еще раз.

— Зачем, Кир?

— Затем, что теперь я слушать буду по-другому. Рассказывай.

Припомнив задачу, я пожал плечами и рассказал: с какой замены она начинается, где вылезает посторонний корень и почему его отсекаешь проверкой, а не выкидываешь на глаз. Кира слушала, не перебивая и глядя на воду.

— А последняя, с обоснованием? — спросила она, когда я договорил. — Ее в городе, говорят, никто целиком не добил. Я — половину, вторую не успела.

— Успела бы, — сказал я. — Ты небось пошла через оценку сверху? Там она не сходится. Туда заходить надо с конца, от того, что требуется доказать.

Кира подняла с песка плоский камешек, повертела в пальцах и бросила в воду. Блинчика не вышло: камень булькнул и утонул сразу. Ясенева долго молчала, и я уже подумал, что разговор кончился.

— Сходится, — сказала она наконец. — Я ее потом до ночи доделывала. Дошла тем же ходом, только без секундомера. — Она повернулась, и я впервые увидел ее растерянной: не рассерженной, не насмешливой, а именно растерянной. — Значит, пятьсот баллов и правда твои. А я была уверена, что это ошибка. Кто угодно, только не ты.

— Почему не я?

— Потому что я тебя знаю с детства, Гончаров. Откуда это все взялось? За месяц так подготовиться просто невозможно. Так вообще не бывает. Знаешь, сколько ребят готовятся к Испытанию с детского садика? Но пятьсот до тебя никому не покорились.

— Я правда готовился, — спокойно ответил я. — Днем и ночью. Больше мне ответить нечего, Кир. Считай, что мне повезло с головой этим летом.

— Ладно, — сказала она без обиды, как констатируют факт. — Тогда удачи на подтверждении.

— И тебе.

Кивнув, Ясенева развернулась и пошла к скатертям.

А мокрую компанию уже сзывали к десерту. Торт у Мавриди был большой, с кремовыми розами, — она везла его на багажнике велосипеда в картонной коробке и всю дорогу, по ее словам, молилась за каждую розу. Резала сама и следила, чтобы досталось по справедливости: имениннику — роза, Таське — роза, а Стасу — самый скудный кусок без крема.

К вечеру берег стих и подобрел. Кравец натаскал плавника и раздул костер заново, у огня расстелили скатерти по второму разу, и над Косой запахло дымом, печеной картошкой и морем. Таську давно пора было отправлять домой, но она вцепилась сначала в слово «торт», потом в слово «костер», и гнать ее никто не стал: мать сама отправила ее с письмом на Косу, так что дома знали, где мы оба.

Расходиться никто не спешил, и я их понимал: такого дня рождения у нас больше не будет, потому что через месяц мы разъедемся кто куда. Кто знает, соберемся ли еще так…

Гитару из чехла вытащил не я, а Пашка. Вытащил и торжественно вручил мне:

— Давай, Ромыч. «Районы» давай, по третьему разу. Именинник заказывает.

Спели «Районы», причем уже без запинок и хором. Потом Лера тихонько попросила про «Свежесть без сахара», и «Свежесть» тоже спели, и Кравец опять дирижировал прутиком. Таська подпевала громче всех: эту она выучила еще вчера на домашней репетиции и теперь с чувством тянула про жвачку без сахара, в которой не видела никакого смысла.

— А теперь нашу давай, Ромыч! — потребовал Пашка, когда отхлопали. — Из «Пятого океана»! Ну, эту, которую все лето из каждого окна гоняют. Под гитару она вообще знаешь как пойдет!

— Ага, ее, — поддержала Лера. — Пожалуйста, Ром.

Вот тут я и приплыл. Название я слышал, да и мотив, наверное, тоже: он все лето несся из окон, из ларьков и из этого самого магнитофона, который только что унесли. Вот только весь июнь у меня в голове стояли задачи, а не припевы, так что слов я толком не знал, а аккорды и подавно. Чуть не сказал «у нас такой группы не было», но вовремя прикусил язык. Хорош бы я был! Рекордсмен страны, который не может сыграть главный хит собственного триумфального лета.

Система отозвалась раньше, чем я успел открыть рот.

Персональное предложение.

Наименование: популярная композиция группы «Пятый океан». Состав: текст, мелодия, манера исполнения.

Основание: зафиксирован публичный запрос аудитории.

Оплата: утрата музыкального слуха, 7 суток.

Срок принятия решения: 00:03:00.

[Принять] [Отклонить]

Я чуть не рассмеялся вслух. Песню — за слух. То есть петь ее я смогу, а слышать, что пою, — уже нет. С той стороны прайса определенно сидел юморист.

«Отклонить».

Предложение отклонено.

Предложения перемещены в раздел «Отложенные».

Отложенные, значит. То есть не хочет система принять отказ окончательно? Ладно, так даже лучше. Пусть копятся ее предложения, никогда не знаешь, когда что пригодится.

— Слов не знаю, — сказал я чистую правду. — К Испытанию готовился, вообще все пропустил. Напойте, а я подберу. Со второго куплета сыграю, обещаю.

— Как это не знаешь⁈ — задохнулась Гурьева. — Ее же везде… Ладно, темнота, слушай сюда: я ее всю с радио списала, у меня и тетрадка есть!

И она запела, отбивая ладонью такт по колену, — выше, чем надо, зато от души. Мелодия оказалась простая, на три аккорда с заходом, и со второго куплета я подхватил ее на гитаре, а к припеву уже играл в полный звук. Подтянулся Кравец со своим буксирным басом, за ним Пашка, Таська, и дальше пели уже все, кто помнил слова, а кто не помнил — тот подвывал на гласных, и выходило даже лучше.