Вечером, когда посуда была перемыта, а Таська уснула прямо на диване под бубнящий телевизор, по которому меня показывали, по ее счету, в сорок первый раз, система наконец подала голос.

Персональное задание выполнено.

Наименование: публичное выступление.

Зафиксированная длительность выступления: 00:22:40.

Рейтинг одобрения материалов о персоне пользователя среди читателей и зрителей: 97,02 %.

Награда начислена: постоянное улучшение навыка «публичные выступления» на 50 % от текущего уровня.

Бонус за превышение целевого показателя: улучшение способности быстрого запоминания (скорость и объем повышены на 50 %).

Поздравления условиями обслуживания не предусмотрены.

«Поздравления условиями обслуживания не предусмотрены»? Это мне так мягко намекают, что клиент лох, и обойдется без поздравлений. Ладно.

Но вообще, офигеть, конечно… Девяносто семь процентов одобрения? Такого я даже в своем мире не припомню. И ведь реальные цифры, ведь вряд ли система будет что-то подкручивать в мою пользу.

Интересно, кто там, в оставшихся трех процентах? Двоих я, пожалуй, знал лично, и один из них сейчас сидел дома и потирал затылок.

А вот бонус меня насторожил. Быстрое запоминание перед подтверждением — уж слишком в кассу. Ощущение, что система вкладывалась в меня, как дядя Толик в мини-диски, только без болтовни про долю. И чем щедрее она платила, тем интереснее было, какой доли она ждет.

Я выключил телевизор, укрыл Таську пледом и постоял у окна. Город внизу засыпал, где-то в порту перекликались краны, и завтра нас ждали аттестаты и директор Семен Аркадьевич, который строго велел не опаздывать.

Ладно. Чего система хочет за свою щедрость, я выясню.

А пока — прорвемся.

К десяти утра школьный актовый зал был полон. Именно тут месяц назад мы проходили Испытание за одиночными столами. Сегодня помещение заставили рядами стульев, на которых сидели выпускники всех классов. Собрались в последний раз в одном зале.

На сцене стоял стол под красной скатертью, а на нем двумя стопками лежали твердые синие корочки. Сбоку, у самого края, приткнули столик поменьше, за ним уже сидела секретарь школы с толстой прошнурованной книгой и двумя запасными ручками.

Семен Аркадьевич вышел к микрофону и оглядел зал.

— Ну что, голуби мои, — сказал он. — Сколько выпусков я проводил, а к этому дню так и не привык. Длинных речей говорить не стану, сегодня бумаги красноречивее меня. Скажу одно. Столько лет вы ходили сюда как на работу, ныли, опаздывали и считали дни до последнего звонка, а с сегодняшнего дня ходить вам пока некуда, и это, по моему опыту, самое трудное. Школа за вас больше не отвечает. Но болеть за вас она будет, тут уж ничего не поделаешь, потому что своих не выбирают.

Зал захлопал. Директор поднял ладонь, дождался тишины и кивнул завучу.

— Начинаем, — объявил он в микрофон.

Завуч, высокая женщина в сером костюме, положила на трибуну свою вечную папку и раскрыла список. Первыми пошли не наши, и фамилии я слушал вполуха. Выходили, поднимались по трем ступенькам, жали директору руку и сворачивали к столику у края, где секретарь придерживала пальцем нужную строку.

— Одиннадцатый «Б». Бариев Тимур!

Дальше пошло по алфавиту: поднимались, жали руку, расписывались, спускались. Тимур, получив свое, отошел к стене и что-то черкнул в записной книжечке. По всей вероятности, и этот день попал у него в хронику жизни. Лера Величко приняла аттестат обеими руками и покраснела так, будто ей вручили орден.

— Гончаров Роман!

Когда я поднялся, Семен Аркадьевич с удовольствием пожал мне руку, выдал корочку, но руку не отпустил.

— Первого августа, в день открытия подтверждения, будешь представлять в Новосибирске всю школу, Роман, — сказал он. Микрофон стоял рядом, и слышно было всем. — Вместе с Кирой. А мы тут в этот день все у телевизора сидеть будем, так и знай, и болеть за вас. За тебя и за Ясеневу.

Зал загудел, а Стас Зайченко завопил на весь актовый:

— А я всегда говорил, что Гончаров — красавчик!

Секретарь развернула ко мне книгу, я расписался и отошел к окну. Аттестат был скромный, спору нет. Троек в нем стояло столько, что рябило в глазах, зато каждую из них заработал сам Ромка безо всяких систем и арендованных умений.

Дальше список пошел своим ходом, фамилия за фамилией. Наташа Гурьева, получив свою корочку, зарыдала прямо на ступеньках, и Аня Черненко, у которой, похоже, платки были наготове с утра, увела ее в сторону. Пашка на второй ступеньке споткнулся, но дошел, а потом не выдержал, расчувствовался и обнял Семена Аркадьевича. Игорь Черкасов взял свое, кивнул и ушел на место не оборачиваясь.

— Ясенева Кира!

Директор вручил ей аттестат последней и руку задержал так же, как мою.

— Горжусь тобой, Кира, — сказал он. — Жду из Новосибирска хороших новостей.

— Спасибо, Семен Аркадьевич, — ответила она и пошла к столику расписываться.

Отдельного выпускного бала третья школа не устраивала: торжественное вручение, последнее напутствие классной, фотография на память — этим школьная часть праздника и заканчивалась. Так что из зала мы разошлись по своим классам.

Двенадцатый кабинет было не узнать. Парты сдвинули к стенам, доску отмыли, а на подоконник кто-то с утра поставил банку с цветами. Клавдия Петровна дождалась, пока Ирка Мавриди загонит всех внутрь и притворит дверь, оглядела нас поверх очков и вздохнула:

— Двоек я вам наставила — на три класса хватило бы. Кому я их теперь ставить буду, спрашивается?

— Другим, Клавдия Петровна, — утешил ее Дима Кравец. — За нами вон целая школа подрастает.

— За вами, Кравец, подрастает такое, что я до пенсии не доживу. — Она сняла очки и протерла их платком. — Ладно. Говорить буду коротко, а то Гурьева сейчас расплачется.

— Я не расплачусь, — всхлипнула Гурьева. — Просто грустно.

Коротко у Клавдии Петровны не вышло. Она вспоминала давние истории, от которых класс начинал ржать раньше, чем она договаривала. Я смеялся со всеми, хотя не помнил ни одной, потому что истории и правда были забавные, особенно если успел уже узнать почти каждого.

Потом Клавдия Петровна прошлась по всем, никого не пропустив: кому-то досталось за почерк, кому-то за характер, кому-то за мать, которая одна тянула троих и заслужила, чтобы сын наконец взялся за ум.

— Редько. Про опоздания свои в мореходке забудь сразу. Корабль — это тебе не первый урок, ждать не станет.

— Так я сегодня же заявление подаю, Клавдия Петровна! — заверил Пашка, прижав аттестат к груди. — Прямо отсюда в мореходку и пойдем с пацанами!

Клавдия Петровна надела очки обратно, и голос у нее сел.

— Хороший вы выпуск… Что бы я вам за все эти годы ни говорила, а такого у меня больше не будет. Идите уже.

— А фотографироваться? — вскинулась Мавриди. — Клавдия Петровна, вы обещали!

Снимки делали на крыльце. Клавдию Петровну Мавриди поставила в середину, сказав, что иначе ничего не получится. Фотограф из ателье долго строил нас по росту, а потом махнул рукой:

— Стойте как стоите, вы у меня и так все в кадре. Смотрим сюда и не моргаем! Сейчас вылетит птичка!

Так и снял: Пашку с аттестатом над головой, Гурьеву с опухшим носом, Черненко с платком, Киру с краю и Клавдию Петровну посередине. Витек, сволочь, поставил мне рожки.

Фотографии пообещали к среде, и Мавриди тут же завела список, кому сколько экземпляров.

А потом Пашка вытащил из-за пазухи новенькую общую тетрадь, еще пахнущую типографией, и пустил ее по кругу.

— Расписываемся, все по очереди! Первая страница — наш класс, остальные — про запас, для будущих знаменитостей!

— Ты бы еще на аттестате подписи собирал, Паша, — покачала головой Мавриди, но ручку взяла.

— На аттестате нельзя, я узнавал! — гордо сообщил Пашка. — А жаль. Поэтому и тетрадь. Гончаров у меня, между прочим, уже на первой строчке.