Потом мать пошла стелить мне постель — сегодня это дело она никому бы не доверила. Отец доточил нож, попробовал лезвие подушечкой большого пальца и отложил брусок.

— В школе как, Ром? — спросил он, не поворачиваясь. — Игореша Черкасов тебя не трогает?

— Н-неа, — сказал я.

— Смотри, — сказал отец, вешая нож на место. — Там видишь какая загогулина, его отец мне наряды подписывает. Мне и еще полусотне мужиков. Если у вас с Игорем что начнется, а тот отцу нажалуется, оно и по мне ударит. Он в своем оболтусе души не чает.

— Н-н-не лезу я к н-нему, бать, — выдавил я возмущенно. — Сам он.

— Да я не к тому, что молчи и терпи, Ром. Просто предупреди меня, если вдруг что.

Я кивнул. Спорить с человеком, который знал этот расклад лучше меня, не имело смысла.

— И вот что, — проговорил отец, сев напротив и положив руки на клеенку. — Ты скажи только. Репетитора возьмем, если надо. По математике, по чему там еще… В общем, Ром, у нас в порту подмены идут, доплата хорошая. Потяну если что.

Подмены — это выходные и редкие свободные часы. Я посмотрел на его обветренные руки на клеенке и сказал:

— Не н-надо. Сам.

— Ну, сам так сам, — кивнул он, будто другого ответа и не ждал. — Тогда не трать время.

Он поднялся и пошел мыть руки, а я остался сидеть. Чайник уже засвистел, когда Тася закрыла книгу, сунула руку в портфель и достала сложенный вчетверо листок.

— Ой, забыла совсем, — сказала она, и по голосу было слышно: правда забыла. — Тебе передали. Из учительской.

Мать вернулась на свист чайника, взяла листок и развернула. Читала она долго для четырех строчек. Потом подняла на меня глаза.

— «Уважаемая Ольга Николаевна, — прочла она вслух, — прошу вас завтра, двенадцатого июня, к четырнадцати часам зайти в школу. Вместе с Романом. По поводу Романа». И подпись: директор.

На кухне стало тихо, только чайник свистел на одной ноте.

— «По поводу Романа», — повторила мать и положила записку на клеенку, текстом вверх, как повестку. — Это еще что за поводы у нас такие, а, Ром?

Хороший вопрос. Поводов у меня набралось предостаточно, и я сам хотел бы знать, который из них дошел до директора первым.

— П-понятия не имею, — сказал я.

И даже почти не соврал.

Утро четверга началось с меда.

Мать выставила банку на стол еще до того, как я сел, и по выражению ее лица сразу все стало понятно: это не еда, а назначение врача. Спорить не полагалось.

Я намазал мед на хлеб и съел. По ощущениям выходило что-то вроде глины на картоне, но я кивал и жевал с благодарным лицом — этот навык у меня уже прокачался.

— К неврологу я тебя записала, — сообщила мать. — На вторник, семнадцатого. Раньше талончиков нет, очередь у них до осени. Спасибо, Люба из регистратуры своя, а то бы и вторника не было.

Заикание у меня было куплено до полудня понедельника. Ко вторнику я подходил здоровым, как космонавт перед стартом. Система выписывала неудобства аккуратно, впритык к расписанию поликлиники. Отхлебнув чаю, я решил считать это совпадением, потому что думать иначе было неуютно.

— Угу, — буркнул я.

— К двум я подойду к школе. Отпросилась у старшей на два часа, потом досижу до конца. — Мать вытерла руки о фартук и посмотрела на меня. — Ром. Ты мне честно скажи. Натворил чего?

— Н-нет.

— Точно?

— Т-точно.

Получилось не очень убедительно. Мать вздохнула и пошла собираться. Допив свой чай, Тася сказала в пространство «ага» и ушла первой. К чему относилось это «ага», я выяснять не стал. Дешевле было не знать.

Последняя консультация шла в двенадцатом кабинете при полном сборе. Даже те, кто одиннадцать лет ходил в школу как на наказание, сегодня смирно сидели и писали: до субботы оставалось два дня, и это чувствовалось в воздухе, как гроза.

Черкасов явился со звонком, в белой рубашке, с Тимуром на полшага сзади. Проходя мимо моей парты, он притормозил.

— О, зубрила! — воскликнул Игорь. — Народ, все в курсе, что Гончар в институт собрался?

Я посмотрел на него, не понимая, чего он так привязался. Завидовать нечему, ученики есть и похуже меня, тогда что? Ревновал к кому-то? Да ладно… К Кире Ясеневой?

В классе загоготали.

Усмехнувшись, я пошел к своему месту, но Черкасов не угомонился:

— Стоять, Гончар, оглох? Я с тобой разговаривал!

Обернувшись, я кивнул:

— Что?

— Короче, давай так, — ухмыльнулся он. — Триста двадцать баллов — твой потолок, такому ничтожеству, как ты, больше не светит. Ставлю на это сто рублей.

— С-ставь, — пожал я плечами. — А если наберу?

— Сотня твоя! — хохотнул Черкасов. — Только куда тебе. Но вот если не наберешь, перед всем классом признаешь, что ты ничтожество.

— Ладно, — сказал я. — Фиксируй, Т-т-тимур. П-пиши в свой б-блокнотик.

Тимур посмотрел на Черкасова, тот кивнул и записал. При свидетелях, при всем классе. Своих денег я не ставил, так что слова, данного у ворот, не нарушил.

— Ты, главное, потом не плачь, — продолжал Черкасов, усаживаясь через проход. — А то проходили уже. Опять решил Ясеневу удивить? В прошлый раз вся школа слушала, как ты унижался.

Снова посмеялись, но это уже была история, которой я не знал, и, судя по лицам, громкая. Кира Ясенева. К. Я. Понятно теперь, чьи инициалы были на оборванном листке.

Все это время Кира сидела у окна, никак не реагируя, но тут не выдержала:

— Черкасов, отстань от человека, — сказала она. И добавила: — А ты, Гончаров, совсем дурачок, раз поддался на этот развод.

Класс грохнул.

Я кивнул, потому что спорить с Кирой было глупо.

Ну а дальше Клавдия Петровна гоняла нас по типовому варианту. Очки на цепочке взлетали и падали, мел стучал, записи на доске появлялись и стирались. Я сидел на своей последней парте у окна, слушал и записывал.

— Оформление! — Клавдия Петровна постучала костяшкой по доске. — Половина из вас потеряет баллы не на задачах, а на грязи. Пишите так, чтобы прочитал чужой человек. Проверять вас буду не я. Я ваши иероглифы за семь лет читать научилась, а комиссия не обязана.

Совет опоздал ко мне ровно на сутки, но об этом Клавдия Петровна знать не могла. Так что я просто писал, сосредоточенный на этом, пока меня не окликнули:

— Гончаров!

Я поднял голову.

— Тихий ты сегодня какой-то, — сказала Клавдия Петровна. — Здоровье как?

— Учу, — выдавил я. — Н-нормально.

— Учи, учи, — глянула она поверх очков. — Раньше бы так старался.

Кто-то хмыкнул.

Когда учительница отвлеклась на кого-то еще, Рыжий рядом со мной шепотом доложил, что ему бы триста набрать и что вся надежда на рассадку. А у Савченко, мол, почерк как у врача, с него станется и нечитаемую шпору написать. Витек с задней парты поймал мой взгляд и показал большой палец. Я кивнул. Чему — не знал, но у нас с Витьком было «все в силе», и выяснять, что имелось в виду, мне совершенно не хотелось. Еще подумает, что я пошел на попятную.

Ближе к окончанию консультации Клавдия Петровна выдала задачу «на подумать». К доске вышла Ясенева и начала ее быстро решать. Я следил за выкладками и на третьей строке увидел, как в преобразовании потерялся минус. Мелочь, но итог будет неверный.

Дальше она гнала уже с этим минусом. Класс молча списывал: проверять Ясеневу у доски здесь было не принято.

— В т-третьей строке, — не удержался я. — Т-там знак п-пропущен.

Класс развернулся ко мне. Ясенева остановилась, а Клавдия Петровна поднялась, подошла к доске и прошлась по выкладке.

— Верно, Гончаров, — удивленно сказала она. — И правда минус потерян. Ясенева, поправь.

Кира молча поправила — в тишине было слышно, как скрипит мел.

— Это как? — услышал я чей-то голос. — Гончар?

— П-похожую з-задачку в сборнике в-видел, — пояснил я.

— Наугад ляпнул, — громко бросил Черкасов со своего места. — Ясенева, дожили! Гончар лучше тебя шарит!