Раздались отрывистые смешки, но без энтузиазма.

— Тихо! — призвала к порядку Клавдия Петровна.

Под конец учительница продиктовала регламент: явка за полчаса, при себе паспорт, две ручки, вторая — обязательно, потому что первая подводит именно тогда, когда нельзя. Черновики подписать и сдать вместе с работой.

— Черновики тоже смотрят, — добавила она. — Имейте в виду: по черновику видно, как человек думал.

Вот на этом и строился мой расчет. Спектакль, который я буду ставить на Испытании, еще с первой ночи учитывал сдачу черновиков.

А после уроков мы отправились к директору. Мать пришла в выходной кофте и с прической. Волновалась она сильнее меня: не знала, куда деть руки, и занимала их делом — поправляла то воротник мне, то сумку себе. По дороге она дважды спросила, точно ли я ничего не натворил, и дважды получила дежурное «н-нет».

— Говорить буду я, — прошептала она. — Слышь, Ромка? А ты молчи и кивай! А то с твоим-то языком говорить сейчас… только хуже сделаешь! Понял?

— Угу, — сказал я.

План был разумный. Я и сам не собирался выступать, потому что ничто не радует учителей больше, чем молчаливо кающийся школьник.

Напротив кабинета висела стенгазета «НАШ КЛАСС — ЛУНЕ». Космическая база на рисунке смахивала на консервную банку с антеннами. Из заметки под ней я вычитал, что наш одиннадцатый «Б» отстает от одиннадцатого «А» на сорок килограммов макулатуры в фонд программы «Циолковский».

Я еще успел подумать, что с такими темпами Луна подождет, и тут дверь открылась. Из нее выглянула завуч, высокая женщина в сером костюме. Папку она прижимала к груди, как щит.

— Гончаровы? Заходите. Семен Аркадьевич ждет.

Кабинет директора я оценил с порога. На стенах висели не портреты классиков, а графики успеваемости по параллелям да план ремонта на лето, весь в красных пометках. В шкафу за стеклом я разглядел начищенные кубки за сбор металлолома и смотр строя и песни. Хозяйство содержалось в порядке.

Сам Семен Аркадьевич меня удивил. Я почему-то ждал сухаря в застегнутом пиджаке, а навстречу нам из-за стола поднялся плотный лысоватый дядька с лицом доброго кладовщика. Мать он усадил на стул для посетителей, мне кивнул на второй.

— Ольга Николаевна, вы, главное, не волнуйтесь, ничего у нас не стряслось, — заговорил он. По голосу было слышно, что таких бесед у него за плечами не одна сотня. — Даже наоборот. Мы тут посоветовались и хотим, как бы это сказать, о Романе вашем позаботиться.

Я подобрался, пытаясь понять, о какой заботе пойдет речь.

— Ситуация вот какая, — проговорил он, вернувшись за стол и развернув к нам лист с таблицей. — Ваш класс в субботу проходит Испытание отдельно, в профильном зале. У таких классов своя программа, и результаты по ним комиссия смотрит отдельно. А это, между нами, очень сильный поток: Ясенева там, весь актив там. А у Романа-то пробник — триста шесть…

Он поднял ладонь, хотя с ним никто и не думал спорить.

— Нет-нет, я разве что говорю? Пробник есть пробник. Но сами посудите, Ольга Николаевна, зачем мальчику лишнее давление? Ведь будет и общий поток, в спортзале. Там поспокойнее, наблюдателей поменьше, никто над душой не стоит. Сдаст Роман потихоньку на свои триста с чем-то, и слава богу. И все довольны.

Он говорил еще и про нервы, и про «после того случая, мы же все понимаем», и про заботу коллектива, а я спокойно читал все его мысли.

Средний балл профильного потока, сводка школы в гороно… Гончаров Р. со своим результатом испортит ему отчет, и сейчас меня из этого отчета аккуратно выпиливали. Забота в этом тоже была, не спорю, только не обо мне, а о себе.

Окончательно я понял, что прав, когда он как бы мимоходом упомянул:

— Да и в гороно того же мнения, Инесса Павловна мне лично звонила, чтобы посоветовать…

Имя Инессы Павловны не говорило мне ничего, зато я прекрасно знал, что просто так подобные звонки с ценными советами не случаются.

— И потом, — директор понизил голос и со значением глянул на мать, — здоровье. Мальчик консультацию пропустил, животом болел. Теперь, Клавдия Петровна докладывает, с речью нелады. Волнение! А в общем зале можно будет так сильно не переживать.

Мать посмотрела на меня, и я понял, что вопрос о пропуске консультации она еще поднимет, просто уже не здесь. И так опозорился.

— Так что Романа мы переведем в общий зал, — бодро подытожил директор, как о решенном деле. — Бумагу я подготовил, нужна только ваша подпись, Ольга Николаевна. Чистая формальность.

— Если школе так удобнее… — кивнула мать, соглашаясь. — Вам, конечно, виднее…

Куда ей было деваться, раз сам директор так говорит? И не мне было ее за это судить. Я выждал, чтобы не заговорить раньше времени, и сказал:

— Извините. Н-нет.

Вышло громче, чем я рассчитывал. Директор и мать обернулись ко мне разом.

— Что «нет»? — спросил директор.

— Я б-буду сдавать со своим к-классом.

На заикании лицо его смягчилось, и это было хуже всего. Он смотрел на меня с искренней жалостью, и я видел, как в нем дозревает «ну куда тебе, милый». Длинно говорить я сегодня не мог: речь разваливалась на второй фразе, а оконфузиться перед этим столом было нельзя. И я поступил так, как всегда делал на совещаниях, где меня пытались заболтать.

— Разрешите. — Я показал на стопку бумаги у него на столе. — Я н-напишу. Выйдет скорее.

Директор, не понимая, подвинул мне лист. Достав ручку, я написал по пунктам:

'1. Прошу оставить меня в профильном зале, с моим классом.

2. Обязуюсь набрать на Испытании более 450 баллов.

3. Если наберу — школа ходатайствует о золотой медали и о представлении на городскую премию.

4. Если не наберу — приношу публичные извинения педагогическому совету за самонадеянность. Форма извинений — на усмотрение дирекции.

Гончаров Р.'

Где-то на третьем пункте меня кольнуло. Черт… Почерк. Новый, канцелярский, поставленный. Директор Роминых тетрадей отродясь не читал, ему можно. А вот Клавдии Петровне такую бумагу показывать не стоило: еще одна улика в списке, который рос не по дням, а по часам.

Я подвинул лист через стол. Директор начал читать со скучающим лицом, но очень быстро оживился.

— Четыреста пятьдесят баллов? — Положив лист, он посмотрел на меня поверх очков и ехидно спросил: — Молодой человек, вы же пробник писали? Сколько вы там набрали? Триста шесть, если не ошибаюсь?

— П-писал, — ответил я, выдержав его взгляд. — Но был не в форме. После т-того с-с-с-случая…

Мать при этих словах выпрямилась и протараторила:

— Семен Аркадьевич, он правда занимается! Ночами сидит, я сама вижу. Он после того случая очень… очень изменился. Клавдия Петровна подтвердит, спросите!

Директор побарабанил пальцами по столу. Потом встал, отошел к окну и стал смотреть во двор, сцепив руки за спиной. Я почти слышал, как внутри у него щелкают костяшки счетов.

Если я исполню обещание, отчет только улучшится. Если же мальчишка провалится — что ж, публично извинится, и это тоже неплохо смотрится в годовом отчете: воспитательная работа проведена. Куда ни плюнь, везде выигрыш.

— А не боишься? — спросил директор. — Перед всем педсоветом извиняться — это, брат, не в тетрадке помарку сделать.

— Б-боюсь, — сказал я честно. — Страшно б-боюсь. П-поэтому и сдам.

Директор обернулся, внимательно посмотрел на меня, и в его глазах зажегся огонек, который я хорошо знал по гаражам, рыбалкам и купейным вагонам. Азарт. Обыкновенный мужской азарт — страшная сила: из-за нее проигрывают зарплаты и вытягивают безнадежные пари.

— Так, — сказал он совсем другим голосом и вернулся за стол. — Так-так-так.

Он выдвинул ящик, достал чистый бланк с уголком школы, положил рядом мой листок и принялся переписывать своей рукой. Вставлял обороты, от которых на меня повеяло родным: «настоящим соглашением», «стороны пришли к нижеследующему», «при недостижении указанного результата». Хозяйственник в нем развернулся во всю мощь и работал с ощутимым наслаждением.