– Тише ты, Миш, – сказала Кира, а сама заулыбалась.

– Двести Ромкины против ста девяноста семи Вяземского, – деловито подытожил Кац. – Ух, какая битва! Всего три балла разницы. И впереди еще три экзамена!

– Э‑эх, – разочарованно протянул Дима Ковальчук. – Жаль, что у них сегодня ничья.

– Ну и слава богу, что ничья, – выдохнула Аня Лемешко. – А то после вчерашнего у меня на эти доски уже сил нет смотреть. Хоть один спокойный вечер.

– Ничья – это когда оба недобрали, – сказал Шульга. – А тут оба взяли все.

Сам Вяземский у доски не появился. От столичных подошел парень в белой рубашке, списал позиции и фамилии своих на бумажку и унес…

Наша смена ужинала в этот день последней, в девять, так что до столовой мы еще успели посидеть над задачниками на скамейках.

После ужина меня у дверей столовой дождалась Кира.

– Ты обещал рассказать про вчера, Ром, – напомнила она. – Сегодня‑то уже можно? Пойдем пройдемся, а по дороге расскажешь.

И мы пошли. Вечер стоял теплый, нежаркий, и расходиться по корпусам после такого дня никому не хотелось.

У доски первого корпуса еще толпились. Водили пальцами по строчкам и искали земляков. На нас начали оборачиваться, кто‑то толкнул соседа локтем.

– Давай за дальний корпус, – предложила Кира. – А то тут тебе, наверное, неловко. Все оглядываются.

– Давай.

Уже за углом нашего корпуса я задрал голову. Из окна на третьем этаже свисал провод. Чей он, было понятно сразу, к гадалке не ходи.

– Молодой человек! – крикнул снизу дежурный с повязкой. – Уберите провод. Что это у вас вообще висит?

– Это не провод, это антенна! – оскорбленно отозвался сверху Гридин. – Она никому не мешает!

– Вот и уберите, раз никому не мешает. До отбоя чтобы ничего не висело.

Гридин забурчал, но антенну потянул наверх, наверняка мечтая растянуть ее между корпусами.

– С Мишиной настойчивостью он все‑таки поймает свою Японию, Ром, – сказала Кира. – Спорим?

– Вот уж не буду, я и сам так думаю.

И мы разом рассмеялись, а я вдруг заметил, что смотрю на нее и не могу оторвать глаз. Почему – непонятно.

Через центральный двор мы шли не спеша. Солнце уже село, но было еще светло, и на волейбольной площадке вовсю играли. Мяч выкатился нам под ноги, и я отправил его обратно.

– Гончаров! Третьим к нам будешь? – заорал с площадки Арам, зажав мяч под мышкой.

– Не сегодня, Арам.

– А, ну да, – сообразил он, заулыбался, показал большой палец и повернулся к своим. – Играем без него!

На скамейках у фонаря готовились к завтрашней физике, спорили над задачником и чертили схемы прямо на коленях. Из распахнутых окон неслись голоса, музыка из чьего‑то магнитофона, стук шахматных фигур и перекличка с соседним корпусом.

Между третьим и четвертым корпусами было тише, а за ними дорожка свернула и пошла вдоль ограды. Ниже, за прутьями, зеленый склон уходил к самой Оби, но туда нас не пускали, да мы и не рвались. Мы остановились.

Стемнело уже по‑настоящему. За рекой зажегся город. По мосту Королева тянулись цепочки автомобильных огней. На другом берегу бежала светящаяся строка Сибирской биржи, и, хотя в ее цифрах я не понимал ничего, смотреть на них было почему‑то спокойно. Дальше, над строящимися кварталами, стояли краны, и на стрелах у них горели красные огни.

– Красиво, – сказала Кира, взявшись за прутья. – У нас море, а тут река.

Краны напомнили мне об отце, но вслух я про это говорить не стал.

Зато рассказал девушке про кабинет в Доме испытания и комиссию, которая собиралась оставить меня без оценки за то, что я понял книгу не так, как полагалось. Про Павла Игнатьевича Кологривова из Московского университета – как он читал мою работу с карандашом в руке и всерьез со мной спорил при всей комиссии, и как я на этом споре взмок. И про великую княжну, которая весь разбор простояла у окна, а под конец сказала, что я свой вывод обосновал. И этого хватило.

Кира выслушала все, не перебивая и глядя на воду.

– Так получается, весь этот сыр‑бор был из‑за «Затемно»? – спросила она. – Из‑за финала?

– Из‑за него. Я написал, что финал не светлый. Что за Василия все решила мать.

– А я в работе писала, как нас учили, Ром, – призналась Кира. – Сама не думала, наверное, даже, какой там финал. Хотя… Ты прав, светлым он и мне не показался. Просто в голову не приходило, что так можно написать на экзамене. А тебе, значит, пришло.

– Пришло, – согласился я. – И чуть не вышло боком.

– А твой балл тебе там так и не назвали, судя по твоей реакции у доски потом?

– Не‑а, Кир.

– А я знала, что ты их переубедишь, – сказала Кира и тут же поправилась: – Ну, не знала… В общем, сначала ребята рванули к коменданту, а я их не пустила, потому что наговорили бы там только хуже. Сама решила так: не привезут тебя до отбоя – пойду искать Арсения Валентиновича, а если и его нет, то Ларису Матвеевну. А потом подумала, что ты там, скорее всего, споришь. Ты не умеешь не спорить, Ром.

– Не умею, – признал я. – Это у меня еще с той… еще со школы.

На «с той» она никак не отреагировала, и я перевел дух.

– Остальным все это знать не обязательно, – добавил я. – Начнут пересказывать про комиссию и великую княжну – напридумывают такого, что… Увезли, привезли. Пусть так и остается, ладно?

– Пусть, – легко согласилась Кира.

От реки потянуло холодом, и мы пошли обратно.

Руку Киры я взял раньше, чем успел подумать. Было странное ощущение, будто хожу вот так, за руку с ней, уже много лет.

Кира ладони не отняла и ничего не сказала, а я промолчал. Кожа у нее была прохладная.

Шли мы мимо столовой. Из открытых окон кухни тянуло настоящей едой, завтрашним хлебом и чем‑то жареным, а еще мокрой травой и речной сыростью. Мир пах тем, чем должен, и я никуда не торопился.

Без нескольких минут одиннадцать по дорожкам двинулись дежурные с повязками.

– Отбой скоро! По корпусам, ребята, по корпусам!

Никто нас не подгонял отдельно. Дежурные шли себе и повторяли свое, и народ понемногу потянулся к подъездам.

У нашего корпуса, под лампочкой над крыльцом, толклись и никак не могли попрощаться люди из чужих делегаций.

Кира аккуратно высвободила руку, и мы вошли внутрь вместе со всеми.

Пришли к нам минут через двадцать после отбоя. Я как раз пребывал в той стадии, когда одеяло становится теплым, а мысли глупыми, поэтому стук в дверь услышал не сразу. Зато Гридин на соседней койке, видимо, не спал и тут же подорвался.

– Кто там в такое время? – спросил он, таращась в темноту.

– Свои, Миш, открывай, – ответили из коридора.

Он распахнул дверь. В коридоре горела дежурная лампа, и в ее свете на пороге стояла Лена Пападаки. Девушка была в кофте поверх пижамы, с косой, переброшенной на грудь. За ее плечом маячила Аня Лемешко, прижимавшая к себе задачник.

– Помощь нужна, мальчики, – сообщила Пападаки. – По физике.

– В двадцать минут двенадцатого? – обалдело спросил Гридин, на что она строго ответила:

– У науки нет расписания, Миша.

– У науки нет, а у комиссии есть, – зевнул Гридин. – Вы с ума сошли? У нас испытание завтра в девять. Какая физика среди ночи, девушки? Да и потом, шли бы к Осокину, он же лучше разбирается!

– Много ты понимаешь, – невпопад фыркнула Ленка.

– Так мы недолго, Миш, – торопливо пробормотала Аня. – У нас задача про колебательный контур третий раз не выходит. Решаем ее с Леной, и все три раза результат разный, а в ответах вообще другой.

Задачник она при этом не открыла и страницу не заложила, а так и держала его, прижимая к груди. При этом разглядывала пол так внимательно, что я забеспокоился, не потеряла ли чего. Физика в этом деле шла вторым номером, и понятно это стало даже мне, человеку уже подзабывшему, как такие аферы проворачивались в моей юности. Я поймал себя на том, что улыбаюсь.