Поднявшись, натянул штаны и вышел из темноты к остальным.

Незаметно для девчонок дав Мише под ребро, я твердо сказал:

– Это вы по адресу, девчонки. Гридин просто чемпион мира по колебательным контурам.

Тут до Мишки тоже дошло, он смутился, почесал затылок, потом глупо заулыбался:

– Контур? – переспросил он. – Так это же и правда мое, девчонки. Прав Рома. Емкость с индуктивностью, формула на полстроки, а путаются на ней, потому что не смотрят, что в знаменателе под корнем стоит.

– Вот и я говорю Ане, что твое, – согласилась Лена Пападаки. – Ты у нас который вечер рассказываешь про свои волны всем, кто не успел спрятаться. Вот мы и решили, что ты объяснишь по‑человечески.

– А я вам не нужен, верно? – уточнил я.

– Спи, Гончаров, тебе еще завтра Вяземского побеждать, – отмахнулась Ленка.

– Хорошо. Только, ребята, отбой уже был, – напомнил я. – Дежурный по коридору ходит. Если поймает – всем влетит, еще и скандал поднимется.

– Дежурный до отбоя только ходит, а после спит у себя, я вчера проверял, – возразил Гридин. – Ром, ну сам подумай: они же с задачей пришли, а не в карты играть. Давай я девчонок до комнаты провожу, задачу объясню и вернусь.

– Проводи, – не стал возражать я.

Ну а что, дело молодое. В таком возрасте, помню, и я экзамены сдавал, всю ночь проведя за учебниками. Отсутствие сна организм переносит проще. К тому же заметил, как сияет Аня и как довольно улыбается Лена Пападаки, которую, очевидно, Лемешко взяла как поддержку.

– Ладно. Объяснишь, проводишь и обратно.

– Ага, – обрадовался Гридин. – Десять минут, Ром. Край – двадцать.

– Через полчаса не вернешься – сам пойду искать по всем этажам, еще и дежурному сдам. И сам будешь объясняться утром.

– Понял, понял, – замахал руками Миша.

Метнувшись назад в комнату, он зачем‑то вытащил из‑под койки фанерный ящик с приемником и сунул его под мышку.

– А ящик тебе зачем, Миш? – хмыкнул я. – Ночь на улице.

– Наглядное пособие, – радостно пояснил он.

– Ну‑ну.

Дверь за ними закрылась. А я лег, успел подумать, что напрасно отпустил, и провалился в сон.

Разбудил меня второй стук, на этот раз торопливый, совсем не такой, как первый. Отмеренные полчаса я, получается, проспал? Точно, на часах шел уже второй час ночи!

За дверью стояла одна Аня. Одна. В глазах ее блестели слезы, и лицо было такое, что я проснулся окончательно раньше, чем она открыла рот.

– Что случилось, Ань? – хрипло спросил я.

– Рома, там Миша сейчас Долгорукова ударит.

– Здрасьте, приехали, – опешил я. – И с чего вдруг?

– Да это… – замялась девчонка. – Там долгая история. Давай потом. Сначала разнять надо!

Она была права, и я, торопливо сунув ноги в кеды, спросил, уже закрывая за спиной дверь:

– А Лена где?

– Осталась с ними, она меня и послала, – охотно пояснила девчонка, обнадеженная моим согласием. – Говорит, беги за Гончаровым, потому что Миша сейчас только его послушает.

Мы быстро – но очень тихо, не забывая про дежурного, – пошли к дальней лестнице.

– Аня, теперь коротко и по порядку, – вполголоса попросил я. – Кто там, кроме Долгорукова? И откуда он вообще взялся?

Аня двигалась почти бегом и говорила шепотом, сбиваясь и глотая окончания слов:

– Юсупов Дима, тот, что с Вяземским ходит, больше никого. А мы сидели на площадке между третьим и четвертым, там окно высокое: Миша приемник на подоконник поставил, шнур в розетку воткнул, антенну вниз по пролету спустил и показывал мне, где у него контур и почему ночью ловится, а днем нет.

– И что, ловилось у него?

– Начало ловиться! – даже приостановилась Аня. – Ром, честное слово, я сама слышала. Сперва треск один, а потом говор пошел такой… не наш совсем, то ли китайцы, то ли японцы. Миша ручку держал двумя пальцами и аж дышать перестал.

– А столичные там откуда взялись? – вернул я ее в конструктивное русло, одновременно подталкивая к лестнице, чтобы не теряла времени.

– Не знаю, Ром, сверху откуда‑то спустились. Пришли на голоса, и сначала все было нормально, просто общались. Мы даже смеялись вместе. Юсупов спрашивал, где Миша детали брал и сколько все это весит. А Долгоруков посмотрел на ящик и сказал что‑то обидное. Типа из такого допотопного радиоприемника в деревне, наверное, самогон гонят, какая уж ему Япония.

– А Миша, конечно, в долгу не остался, – утвердительно сказал я.

– Ответил, еще как! Он же за словом в карман не лезет. Сказал, что только полный неуч перепутает деревню со станицей. И что самогон у них в станице делают из абрикосов, а не из фанеры. – Аня перевела дух. – А Долгоруков тогда резко сдернул приемник с подоконника, прямо со шнуром, аж вилка из розетки выскочила. Поднял над перилами и объявляет: «Конфискуется до извинения». Лови, говорит, свою Японию в полете, колхозник. Миша к нему – а он такой: «Еще шаг – и ящик полетит». А сам смеется, будто шутит так! Рома, он же нарочно уронит, ему от этого весело!

Тут я прибавил шагу. Ярость Гридина меня не удивила ни на грамм. Миша сам зубоскалит с утра до ночи и стерпит любую насмешку, потому что умеет ответить, но приемник! Приемник он собирал своими руками, копил на детали и покупал их через третьи руки, потом вез через полстраны в фанерном ящике и с гордостью показывал девушке, которая ему нравится. А теперь эта вещь висела над лестничным пролетом в чужих руках. Боря реально по краю сейчас ходит, дурачок.

На площадке между третьим и четвертым горела единственная лампа под потолком, и в ее свете стояли все четверо. Место Миша выбрал с умом: провод, спущенный в пролет, с улицы не увидишь, и дежурному он на глаза не попадется. После вчерашнего требования убрать парень, выходит, не сдался, а просто увел антенну с фасада внутрь.

Приемник стоял на перилах, наполовину свесившись над пролетом. Боря Долгоруков придерживал его одной ладонью – не держал даже, а не давал упасть, слегка покачивая. Шнур с вилкой и антенный провод свисали с ящика в темноту пролета.

Миша Гридин стоял в двух шагах, опустив руки вдоль тела и сжав кулаки, и по нему было видно, какой силы воли ему стоит сдержаться. На подоконнике лежал всеми забытый задачник. Дима Юсупов подпирал стену, засунув руки в карманы спортивных штанов, но не смеялся.

А между Мишей и длинным Борей, чуть сбоку, втиснулась Пападаки и тараторила:

– Гридин, да успокойся ты уже! В правилах подтверждения четко написано: применение физической силы в отношении другого участника влечет немедленное отстранение от выполнения работ до принятия решения Государственной комиссией. Тронешь его – и на физику завтра поедем без тебя, ему только того и надо. А тебе, Долгоруков, объясняю на пальцах: уронишь чужую вещь – это уже не шутка, это порча имущества. Будешь отвечать по закону! А наши тебе голову отвинтят!

– Ленуська, ты меня уже десять минут пугаешь, это уже утомляет, – скучающе отозвался Боря. – Отвинтят, не отвинтят… Пусть радиолюбитель извинится за самогон, я отдам ему его фанерный сундук, и на том разойдемся.

– За самогон извиняться будешь ты, потому что ты его первым и приплел! – прорычал Миша.

Тут Боря увидел меня и обрадовался. Этот момент я подметил – не испугался, ни смутился, а именно обрадовался. Интересно…

– О, ну наконец‑то, – объявил он. – Приазовск в полном составе. Представляешь, Гончаров: у вас тут научный вечер. Этот клоун собрал ящик, решил, что это радиоприемник, и ловит в нем Японию. Ночью, на лестнице. Днем Япония, надо полагать, закрыта.

– И поэтому чужой приемник висит над пролетом? – насмешливо спросил я.

– Не висит, а нависает, – поправил Боря и качнул ящик, отчего Мишка дернулся всем телом. – Видал, Роман, какой нервный у тебя товарищ? Вот пусть, раз так, первым и извинится. А то проверим, умеет ли его Япония летать.

– Он его за шнур дернул, Ром, прямо из розетки! – чужим и незнакомым голосом прорычал Гридин. – Там лампы, пайка, я его полгода собирал. Поставь, зараза, на место!