Вот только идти было некуда, а завтра в девять утра им всем садиться за историю.

– Так, ребята, – начал я, оглядев всех. – Меня из списка не вычеркивали, меня в него не вписали. Это две разные вещи, и разбираться с этим будет Корнеев, а не мы с вами.

Знать бы еще самому, в чем эта разница.

– А если не разберется? – набычился Гридин.

– Тогда буду разбираться я, Миш. Завтра, на свежую голову и в рабочее время. – Я кивнул на дверь. – А вы идите ужинать и готовьтесь, у вас с утра история. А меня если и правда отовсюду вычеркнули – ну, значит, времени теперь навалом. Буду вас по датам гонять.

Смеяться никто не стал, но кольцо разжалось.

Оксана пошла первой, за ней потянулись остальные.

– Я с тобой постою, Ром, – сказала Кира.

– Ты иди со всеми, я на минутку на улицу выйду, – попросил я. – Продышаться хочу, а то тут нечем.

На улице стало легче. Восьмой час, а над Обью стоял еще совсем дневной свет. Трава, правда, отдавала йодом, но после холла и это было подарком.

Встав у крыльца, я задрал голову к небу. Ртом дышать я за этот день наловчился.

Смотрел в небо, так что пропустил момент, когда ко мне подошли двое. Серые неприметные костюмы, несуетливый шаг. Таких я уже видел вчера у кулис, где стоял человек, смотревший не на сцену, а на зал.

– Гончаров Роман Петрович? – спросил первый, раскрыв и тут же сложив удостоверение, так что разглядеть я успел только печать. Второй молчал и держался чуть в стороне, вполоборота, посматривая не на меня, а на двор.

– Я, – сказал я. – А вы, простите, откуда?

– Пройдемте с нами.

– Мне уполномоченный нашей области велел ждать в холле. Он как раз звонит в комиссию.

– Арсений Валентинович уведомлен, – ровно сказал первый.

Пока мы это выясняли, второй неторопливым движением оказался между мной и дверью корпуса. Просто встал и не двигался.

Ну да. Спрашивать дальше смысла не было, да мне ничего и не предлагали. Я оглянулся на освещенные окна холла. Кира стояла у самого стекла и смотрела прямо на нас. Ну, хотя бы свидетель у меня есть.

И я пошел, куда сказали.

Шли мы через двор втроем. Я посередине, а те двое в сером по бокам.

Народ высыпал из холла следом и потянулся за нами, держась поодаль. Не прошли мы и двадцати шагов, как позади уже начали обсуждать происходящее в полный голос.

– Списал, значит, иначе бы не стали уводить! – радостно вопил кто‑то. – А в рекордсменах ходил, обманщик!

– Да где там спишешь, у них наблюдатель на каждый ряд, – возразила девичий голос.

– Просто так не уводят, – веско объяснил кто‑то совсем рядом. – Строки нет, человека увели. Сложи одно с другим.

– А я на него ставил, между прочим! – обиделся кто‑то сзади.

– Не толкайтесь, публика! – развеселился длинный Боря. – Дайте человеку пройти! Человек торопится, его карета ждет! Ха‑ха‑ха!

Кто‑то хихикнул, большинство смолчало, и версии зашуршали дальше уже без него. Аннулировали. Оформят и отправят домой. А то и не домой.

Сами придумали, сами поверили. Меня о том, что случилось, никто даже не спросил.

Мои провожатые за всю дорогу не обернулись ни разу. Ни на Борю, ни на «списал», ни на ставки. Просто спокойно шли, не замечая, что творится вокруг. Кричали бы, подгоняли – было бы легче. А так выходило, что для них это никакое не происшествие, а привычная работа.

У ворот стояла черная машина незнакомой мне марки. Тот, что шел справа, на ходу глянул в плоский коммуникатор, вроде тех, что я видел у столичных, и убрал его во внутренний карман.

Его напарник открыл заднюю дверь. Значит, не в комнату коменданта, а куда‑то повезут.

Я сел в машину, дверь закрылась, и голосов снаружи стало не слышно.

Ехали долго и молча. Спрашивать я не пытался, да и незачем было. Спокойно сидел, сложив руки на коленях, слушал шуршание шин и перебирал варианты. Почерк мой не понравился? Ерунда, почерк сверяют с бланком регистрации, а писал я оба раза сам. Слишком чистая работа? Возможно. За такое меня уже проверяли. Совпадение с чужой? У нас бы сказали, что не прошел антиплагиат. Только совпадать моему разбору было не с чем, уж это я знал точно.

А если система оставляет следы?

Мысль царапнула и осталась без ответа, потому что я сам не захотел ее додумывать. Кожа сиденья пахла керосином, город за стеклом понемногу темнел, в нем зажигались фонари, и поверх всего этого, никого не спрашивая, развернулось окно.

Персональное предложение.

Наименование: языковая компетенция.

Состав: риторика, ведение полемики, нормы академической речи.

Срок: до 07:00 утра.

Оплата: бессонница на трое суток.

Штраф за отказ: отсутствует.

Срок принятия решения: 00:03:00…

[Принять] [Отклонить]

Вот, значит, как. Везут на разговор – продадим умение разговаривать. Три ночи без сна во время подтверждения против умения спорить с кем угодно. Судя по прайсу системы, это почти даром. А раз почти даром, то дело, по ее меркам, серьезное.

Я смотрел на таймер и прикидывал, что обиднее: заплатить за то, что умею сам, или сэкономить и пожалеть… Даже если сейчас выкручусь, потом, с тремя ночами бессонницы, вряд ли сдам хоть что‑то хорошо. Отклонить.

Тем временем машина свернула, остановилась, и дверь открыли снаружи.

Дом Единого испытания ночью оказался больше, чем днем. Тогда тут было не протолкнуться, а теперь квартал за оградой стоял пустой, подсвеченный редкими лампами, и флаг с эмблемой ГКИ висел неподвижно. Меня провели через боковой вход, мимо дежурного с монитором за стеклом, а дальше тем самым коридором, из которого нас разводили по залам, в которых сейчас стояла кромешная тьма. Шаги отдавались от стен, и на всем этаже, кроме нас, судя по всему, никого не было.

У кабинета в конце коридора со стула поднялся Корнеев. Он был в пиджаке, а вот галстук сидел криво. Да и сам уполномоченный выглядел как‑то помято.

– Рома, – сказал он, – значит так. Я уполномоченный нашей области, нахожусь здесь и никуда не уйду. Иди и отвечай по существу. Остальное – моя забота.

– Внутрь идет только Гончаров, – вмешался мужчина, который привел меня.

– Это я уже слышал, – не глядя на него, ответил Корнеев и сел обратно на стул.

Дверь передо мной открыли.

Свои листы с работой я увидел на длинном столе, разложенными по порядку вместе с черновиком.

Потом уже я рассмотрел людей. За столом их сидело четверо. Место во главе занимал сухой человек с толстой папкой, а по правую руку от него, перед стопками бумаг, разместились трое: немолодая женщина со строгим пучком, грузный лысеющий мужчина и молодая женщина с краю. Над моими листами, сдвинув очки на лоб, склонился еще один, в вязаном жилете под пиджаком.

А у окна, спиной к темному стеклу, стояла Евгения Георгиевна. Великая княжна. При моем появлении она даже не обернулась.

Я решил, что мне мерещится, потом подумал, что нет, и от обеих версий вспотел.

– Присаживайтесь, Роман Петрович. – Человек с папкой указал на одинокий стул перед столом. – Меня зовут Геннадий Максимович, я веду предметную комиссию по русскому языку. Вашу работу проверяли Тамара Аркадьевна, Валерий Кузьмич и Ирина Сергеевна. В общем, ситуация следующая. Комиссия рассматривает вопрос об оценке конкурсной части вашей работы. Подтверждающая часть выполнена без замечаний: шестьдесят баллов из шестидесяти. По конкурсной проверяющие усматривают расхождение вашего анализа с принятым прочтением произведения. До разрешения вопроса оценка не выставлена, и в предварительную ведомость работа не внесена.

Я присел и задумался, потому что всю дорогу готовился доказывать, что не списывал. Прикидывал доводы: наблюдатели на каждый ряд, новая рассадка, черновики сдаются до последнего листка. А обвинили меня, выходит, в том, что я думал сам. Поначалу я даже успокоился, но почти сразу спохватился. Радоваться было нечему. Списывание хотя бы можно опровергнуть, а здесь мне предстояло спорить с чужим мнением о том, как надо понимать книгу.