– Есть предложение оставить конкурсную часть без оценки, – сухо добавила женщина с пучком, Тамара Аркадьевна. – Ноль баллов. Подтверждение при этом остается в силе.

Ноль за конкурс при подтверждающей работе на максимум баллов. Не вылет, но дно в рейтинге. Да уж…

– Позвольте, Геннадий Максимович, прежде чем комиссия продолжит. – Человек в жилете опустил очки на нос и повернулся ко мне. – Меня зовут Павел Игнатьевич, фамилия моя Кологривов. В комиссии подтверждения я от Московского Государственного университета. Вашу работу, Роман Петрович, я читал с карандашом, и поверьте, живого места на полях не осталось. Так что сам попросил об этой встрече, потому что хочу проверить, верно ли я трактую. Понимаете?

– Понимаю, – сказал я, хотя это была не совсем правда.

– Вы пишете, что финал повести Мезенцева «Затемно» не светлый. Что выбора у Василия нет и не было. Я вас так понял?

– Так.

– Тогда обоснуйте мне это вслух. Без бумаги.

Кивнув, я начал приводить доводы в том же порядке, что утром в работе.

– По тексту. Первое. Сначала мать зовет его Васенькой, Васяткой. А после письма из техникума – ни разу, только Василием до самого конца книги. Ни одного исключения. Второе. Само письмо. Его убирают и после о нем никто не заговаривает. Третье. Соседи…

В общем, я привел все те же доводы, что были в моей работе. Не знаю, чего нового они хотели от меня услышать.

– Начнем с имени, – сказал Павел Игнатьевич, даже не заглядывая в мои листы. – Автор мог просто сменить интонацию. Писатели живые люди, Роман Петрович, они не сверяют каждое слово по картотеке.

– Полкниги без единого исключения? Случайно так не выходит даже у живых людей.

– Допустим. Письмо?

– Если бы Василию оставляли выбор, о письме заговорили бы хоть раз. Хотя бы для того, чтобы он вслух отказался от техникума.

– А может, о нем молчат, потому что он все решил сам? – гневно сказал Кологривов, и мне стало ясно, что поддаваться он не собирается. – Молча взял на себя дом. Возложил, так сказать, на свои плечи ответственность. Это и есть светлый финал – человек вырос и сделал выбор. Видите? Ваш довод о молчании работает и на мою версию.

– Тогда почему письмо за зеркалом, а не в печке? Почему мать промолчала? Ведь если бы Василий сам отказался, да просто выкинул или сжег письмо… Это одно. Уничтоженное письмо – закрытый вопрос. Зато вот спрятанное… Нет, Павел Игнатьевич. У Василия просто отобрали этот самый выбор.

– Отобрали… – повторил он и улыбнулся. – Ладно, идем дальше. Соседи.

– Соседи после этого письма внезапно начинают говорить с Василием как со взрослым. И не про его будущее, планы, еще что‑то такое, а про цены на сено. А может, он мечтал уехать в город?

– Вот здесь стоп, – поднял ладонь Кологривов. – Здесь вы натягиваете. Уважение соседей вы выдаете за приговор, а взрослость и неволя – разные вещи. Где в тексте сказано, что уехать ему уже нельзя?

Я поискал. Прошелся в памяти по всей книге, от первой до последней строки, и не нашел.

– Нигде, – признал я. – Прямо об этом Мезенцев нигде не пишет.

– Вот, – удовлетворенно кивнул он. – И что же у вас остается, Роман Петрович?

Как назло, у меня еще и во рту пересохло, а тут после его вопроса повисла какая‑то гнетущая тишина, словно все уже предрешено и сейчас просто отыгрывают спектакль, потому что того требуют нормы.

Ирина Сергеевна, самая молодая из троих, за весь спор не сказала ни слова и только переводила взгляд с меня на Кологривова. Великая княжна Евгения Георгиевна у своего окна не шевельнулась ни разу.

– Остается мать, – сказал я. – Понимает она, что делает, оставляя его при себе, или нет. В работе я написал, что мать понимает и молчит. И тут же оговорился, что держится это на двух деталях, на имени и на письме, а причина может быть другая. Может, она устала. Или ей не до того. Текст позволяет трактовать это и так, и так.

– А сами вы как считаете?

– Считаю, что понимает. Но считать и доказать – разные вещи, поэтому в работе стоит оговорка.

Кологривов помолчал, глядя в мои листы. Потом поднял голову и оглядел коллег за столом.

– Это не пересказ, коллеги. Это разбор. Спорный – безусловно. Только спорит он не с текстом, а с традицией. С текстом у него как раз все в порядке. Каждый его довод я проверил по книге, все на месте, и оговорка о спорности стоит там, где положено.

– Программа, Павел Игнатьевич, – не выдержала Тамара Аркадьевна. – Существует принятое прочтение, нормы оценивания. Мы не можем ставить высшие баллы за опровержение того, чему учит школа.

– И что мы напишем в обосновании? – поддержал ее грузный Валерий Кузьмич. – Что выпускник перечеркнул все, что о Мезенцеве написано? Нас завтра с этим обоснованием в ГКИ самих разбирать будут.

– Одну минуту. – Кологривов снова повернулся ко мне. – Когда вы успели так прочитать повесть, Роман Петрович? Вам семнадцать лет.

– Проходили в школе. А перед поездкой перечитал.

– Оно и видно, что перечитал… – хмыкнул Кологривов. – Все бы так перечитывали.

– Вопрос об оценке остается, – напомнил Геннадий Максимович. – Есть мнение проверяющих: расхождение с общепринятым прочтением. Норму никто не отменял, и в обосновании…

И тут он запнулся, увидев, как открывает рот великая княжна Евгения Георгиевна.

– В задании написано: свой вывод обоснуйте текстом произведения, – сказала ее императорское высочество. – Гончаров обосновал. Или комиссия оценивает выводы только по списку разрешенных?

Она не повысила голоса, но в кабинете стало очень тихо.

Геннадий Максимович отложил ручку и посмотрел на Тамару Аркадьевну с Валерием Кузьмичом. Те молчали.

– Оценку выставить по существу обоснования, – проговорил он наконец и закрыл папку. – Ведомость дополнить сейчас же. Роман Петрович, подождите, пожалуйста, в холле.

– Спасибо за разговор, Роман Петрович, – бросил мне в спину Кологривов. – Прелюбопытнейший разговор у нас с вами вышел.

Сколько мне поставят за конкурсную часть, в кабинете так и не сказали.

Я вышел.

В холле горела половина ламп, а за высокими окнами стояла уже настоящая ночь. На тумбочке у стены нашлись электрический чайник, стаканы и початая пачка заварки. Я вскипятил воду, заварил, понюхал – чай пах ацетоном – и отставил стакан. Ждать я стал так, без чая.

По существу обоснования – это сколько? Могли выставить все сорок, могли двадцать, а могли и три балла, и любое из этих решений было бы по существу. Я прикидывал так и этак, но каждый раз упирался в одно и то же: отсюда, из холла, узнать это невозможно, а спросить не у кого.

Я поймал себя на том, что ерзаю на скрипучем стуле. Прям вылитый абитуриент под дверью приемной комиссии. Сорокапятилетний, ага.

Часов в холле не было, и я быстро перестал понимать, сколько уже жду – десять минут или час. В студгородке сейчас, наверное, переживали приазовские. Дерзкий Гридин. Скорее всего, уже рвался к коменданту, а Кира его не пускала. Держитесь там, ребята. Я тут тоже держусь.

Наконец дверь кабинета открылась, и первой в холл вышла Евгения Георгиевна.

Я поднялся со стула и не успел даже сообразить, положено ли тут кланяться, потому что она не прошла мимо, а свернула ко мне и остановилась в шаге. Совсем близко.

– Завтра у вас история, Роман, – сказала она. – Идите отдыхать. И напишите ее так же, как сегодняшнюю работу. Удачи. Я буду за вас болеть.

Где‑то тут полагалось сказать что‑нибудь умное и благодарное.

Вместо этого я сделал вдох – и понял, что от великой княжны пахнет застарелым потом и очень‑очень вонючими носками. Густо и тяжело, как в раздевалке мужской футбольной команды.

Умом я понимал, что виной тому мой нос, а не она. Что духи на ней, скорее всего, самые тонкие в этой стране. Что пахнет княжна свежестью и цветами.

Только горлу моему было не до рассуждений: к нему уже подкатывала тошнота.

– Спасибо, – выдавил я, перестав дышать и чувствуя, как с лица уходит кровь.