Я прочитал строку… и дверь распахнулась.

Принцип неопределенности. Гейзенберг, мать его так! Отверстие атомных размеров – это не геометрия, а квантовая механика, где чем точнее ты зажал частицу поперек, тем сильнее размазал ее поперечный импульс. Вот он, предел, ниже которого не сожмешь, потому что его не диафрагмами определяют, его ставит сама природа. Вот зачем в условии этот диаметр! И вот на чем я буксовал, ведь в моем железе частицы летали по траекториям, а тут траекторий не положено.

Квантовую механику я сдавал еще в институте и с тех пор не открывал ни разу. Дальше все было делом техники. Неопределенность поперечного импульса – приведенная постоянная Планка, поделенная на D. Поперечная скорость – то же самое, поделенное на массу. Продольную скорость атома даем из тепловой энергии: корень из утроенного произведения постоянной Больцмана на температуру, деленного на массу. Время полета – L на скорость. Перемножаем, и уширение пучка складывается в дробь: L на приведенную постоянную Планка, и все это делить на D и на корень из утроенного произведения массы, температуры и постоянной Больцмана. А итоговый диаметр – исходное D плюс это уширение, о чем я и сделал пометку в черновике. Размерность сошлась с первого раза, и на душе наконец‑то стало спокойно.

Успел я порадоваться и другому. Сделка на этот раз вышла чистая, без осадка: подсказка была ее, а выкладка от первой до последней строки – моя. Чужую историю я вчера, по сути, списал, а сегодня мне только показали, где ошибка, дальше я думал сам.

Покой, правда, был недолгим, потому что от команды «отложить ручки» меня отделяли уже минуты. Черновик мой к тому времени напоминал окоп после боя – перечеркнутая геометрия, брошенный на полпути Максвелл, а поверх всего этого хозяйства теснилась верная квантовая выкладка. Я торопливо переносил ее в чистовик, выжимая из строк все лишнее и на ходу решая, что расписать надо, а что читающий восстановит сам. Последнюю, итоговую формулу вставлял уже под голос инструктора, предупреждающего, что время на исходе, и писал я быстрее, чем думал. Вот где пригодилась скоропись, купленная у системы.

Пронзительный звонок прокатился по всем залам ровно в полдень. Сдавая листы, я чувствовал, как внутри что‑то свербит, но понять, что не так, уже не успевал. Пересчитанные при мне страницы легли в общую стопку, а из зала нас выводили по одному, и дергаться в любом случае было поздно. Написал и написал. По ощущениям, выходило баллов на девяносто восемь, а то и на все сто, и с этой греющей душу мыслью я вышел из зала.

В коридоре меня нагнал Захар. Его я узнал по голосу раньше, чем обернулся:

– Ну че, Ромка, как тебе последняя задачка? Я в нее минут двадцать пялился, потом плюнул и написал, что думал. Накосячил наверняка, но че уж теперь.

– Да, та задачка с секретом, Захар, но я и сам не уверен, что все решил правильно, – уклончиво ответил я. – Вечером узнаем.

– Во‑во, – вздохнул Захар. – А у меня в физике сосед разбирается, он электриком всю жизнь пробатрачил, я у него в гараже с пятого класса крутился. Так вот он говорит, что, если не понимаешь задачу, тогда просто ищи, что в ней лишнее. А тут все наоборот вышло, прикинь. Я лишнее‑то нашел, а оно, черт, оказалось главным.

Я посмотрел на него внимательнее обычного. Лицо у Захара было сегодня какое‑то не такое, но разбираться в этом ощущении я не стал, торопясь на улицу.

Во дворе Дома испытания делегации стягивались к своим автобусам, и сопровождающие пересчитывали людей по спискам. Солнце поднялось высоко, день разгулялся, и после душного зала дышалось легко.

Я поискал глазами своих… и не нашел.

То есть не так. Народу вокруг было полно, кто‑то тут наверняка был приазовским, но я скользил взглядом по лицам, и они не отзывались в памяти ничем. Глаза, носы, щеки – все на месте, четкое, только ни одно лицо не складывалось в знакомые черты. Толпа как толпа. Тысяча человек, и все незнакомые.

Я всмотрелся в ближайшего парня. Веснушки, облупленный нос, светлые брови… Я ясно видел каждую его черточку, только вот вместе они ничего мне не говорили.

Ну, капец, приехали. Началось, значит. После сдачи работы, как и было написано. И зрение на месте, и память, а узнавание – увы, списано. До восьми вечера, получается.

– Внимание! – раздался голос распорядителя в форменном пиджаке, усиленный мегафоном. – Делегации, поименованные в списке! – Он зачитал по бумаге список – нашу область, самарскую, московскую, петербургскую и еще какие‑то, потонувшие в поднявшемся гуле. – Для ваших делегаций по особому распоряжению ее императорского высочества великой княжны Евгении Георгиевны сегодня организованы торжественный обед и посещение Института лунного строительства. Посадка – автобусы три, четыре и пять!

Толпа вокруг загомонила, загудела. Кто‑то ахнул, кто‑то присвистнул, а справа кто‑то знакомый – Гриша Шульга, вне всяких сомнений, – выдохнул на весь двор:

– Луноходы!.. Ребята, это же туда, где полигон! Это же нам!

Я обернулся в толкотне и замер, как дурак, вглядываясь в совершенно чужие лица и пытаясь понять, которое из них Гришино.

– Ром, ты чего застыл? – спросила меня, взяв за руку, совершенно незнакомая девушка с Кириным голосом.

– Кир… это ты? – сдуру брякнул я, вглядываясь в незнакомое лицо.

– Нет, великая княжна, – фыркнула девушка Кириным голосом. – Ты на солнце перегрелся, что ли, Ромка? Пойдем, наши уже в автобусе.

– Ага, иду, – сказал я и пошел, на ходу прикидывая, как доживу до восьми вечера.

В компьютерных играх из прошлой жизни такое называлось дебафом. И этот дебаф был настолько же странным, насколько и издевательским.

Но делать нечего, предстояло как‑то изворачиваться. Своих я решил вычислять по голосам, походке и приметам, благо за время, проведенное в дороге, мы с ребятами узнали друг друга неплохо. Например, у Гриши была весьма характерная манера вытирать ладонь о штанину, Оксанин звонкий голос я мог расслышать из соседнего автобуса, а тяжелая черная коса Пападаки, да и в целом фигура, смотрелись так эффектно, что при всем желании ни с кем не спутаешь. Так что ничего, прорвемся – надо лишь немного внимательности.

Парни и девушки в автобусе оживленно разговаривали, обсуждая предстоящий обед и луноходы, я же в разговоры благоразумно не встревал и до самого центра города механически на всякий случай улыбался всем подряд.

Ресторан оказался на правом берегу, у самой воды. Белые скатерти, тяжелые шторы, официанты в наглаженных рубашках. В зале пахло так аппетитно, что вся наша делегация ускорила шаг.

– Божечки, – прошептала Оксана Бондарь, увидев накрытые столы. – Это все нам?

И правда, угощать нас собирались по‑царски. На закуску стояли расстегаи с рыбой и соленые грузди со сметаной, потом принесли уху из нельмы, а за ней пельмени в горшочках, под крышкой из теста, которую полагалось проламывать ложкой. Пельмени были с дичью и таяли во рту раньше, чем успеваешь их раскусить. К этому великолепию прилагался брусничный морс в запотевших кувшинах, а на десерт обещали медовик.

– Столько сладкого не одобряю, но сегодня санкционирую, – объявила на весь стол Руденко, и наши грянули «ура».

Сидя за столом с незнакомцами, я ел и благодарил систему, что за сегодняшнюю подсказку она не потребовала снова пожить без вкуса. Все‑таки есть справедливость на свете.

– Не понимаю, – заявил, судя по жестикуляции и тембру голоса, Яша Кац, разделываясь со вторым расстегаем. – Нет, так‑то я много чего понимаю, но тут не понимаю. С чего вдруг нам такая честь?

– Может, всех возят, только партиями, – предположила девушка с голосом Ани Лемешко. – Ресторан‑то не резиновый.

– Ага, партиями. Что‑то вчера я ни про какой ресторан не слышал, – усомнился Кац и снова взялся за расстегай.

– Говорят, княжна попечительствует чему‑то такому… образовательному, – неуверенно добавила Аня. – Мне девочка из ярославских рассказывала, что она и в театре тогда речь не по протоколу произнесла, а от себя.