– А я слышала другое! – веско заявила Оксана. – Что она в детстве сама хотела в ученые, а ей по статусу не положено. Вот и компенсирует, возит школьников по обедам и музеям.

– Сплетни это все, – отрезала Лена Пападаки, но тут же добавила: – Хотя про ученых похоже на правду.

Я в обсуждение не лез. У меня с ее императорским высочеством отношения как‑то не заладились, причем по моей вине: она спасла мои сорок баллов, по‑человечески пожелала удачи, а я сбежал от нее, едва сдерживая рвоту. Блин, надеюсь, она не восприняла это на свой счет. И вот теперь ее особое распоряжение, и наша делегация в списке. Совпадение? Проверить это я не мог никак, а спросить было не у кого.

Кира, кстати, села не с нами, а через стол, и по голосу получалось, что рядом с ней устроился Вадим Осокин. Они весь обед вполголоса разбирали конкурсную часть сегодняшней физики. До меня долетали обрывки фраз и Кирин смех. Уха от этого вкуснее не становилась, в груди что‑то сжималось – не иначе, остатки Ромкиной любви давали о себе знать, – но я напомнил себе, что обсуждать работу после экзамена никому не запрещено, и, чтобы отвлечься, потянулся налить себе еще морса.

Объелись все так, что на улицу выходили подобно пингвинам. Какой‑то парень в одежде Гриши Шульги наглаживал живот и что‑то приговаривал про деда.

У выхода, пока делегации грузились в автобусы, ко мне подошел немолодой человек в вязаном жилете под пиджаком, с очками, сдвинутыми на лоб.

– Роман Петрович, – обрадовался он. – Ну что, как вам сегодняшняя работа? Говорят, последняя задача конкурсной части нынче уложила половину участников. Прямо‑таки скосила!

Лицо его я видел прекрасно: и морщинки у глаз, и то, как человек мне рад. А кто передо мной – не имел ни малейшего представления. Хотя, если подумать, голос вроде был знакомый.

И я – каюсь, идиот! – брякнул, совершенно не подумав:

– Простите… мы знакомы?

Незнакомец осекся. Улыбка медленно сошла с его лица.

– Вот, значит, как, – проговорил он совсем другим тоном. – Быстро же вы зазвездились, юноша.

Он повернулся и пошел к головному автобусу, держа спину так прямо, что у меня заныло между лопаток. И только тут до меня дошло. Вязаный жилет. Очки на лбу… Ну и дурак ты, Роман Петрович! Это же Кологривов из московского универа! Он же меня позавчера гонял по тексту Мезенцева при всей комиссии.

Вот и что мне стоило притвориться и ответить что‑то нейтральное⁈

– Павел Игнатьевич! – крикнул я вслед, но профессор не обернулся.

Черт… Я обидел Кологривова, единственного человека, который из всей комиссии был на моей стороне и спорил со мной как с равным. Захотелось догнать его и объяснить… но что именно? Что я не узнаю лиц, потому что расплатился этой способностью за подсказку? Капец, Гончаров.

Какая‑то девушка подошла и встала рядом.

– Ром, это же был профессор из той комиссии? – спросила она голосом Киры.

– Он самый. Кологривов. И я его сейчас обидел так, что хуже не придумаешь.

– Такое ощущение, что ты его не узнал. Ты сегодня и меня не узнал, у автобусов. Что с тобой, Ром?

– Да все со мной хорошо, – отмахнулся я. – Не выспался просто, вот и торможу.

– Голова болит? – Кира придвинулась ближе и посмотрела на меня в упор. – В глазах не двоится? Отвечай по‑человечески, Ром, а то отведу к Ларисе Матвеевне прямо сейчас.

– Вижу отлично, говорю связно, аппетит зверский, – отчитался я. – Веришь?

– Ладно, – сказала она. – Но если станет хуже, ты сам пойдешь к Ларисе Матвеевне, без напоминаний. А я пока побуду рядом.

Врать ей не хотелось, правды я сказать не мог, вот и отбрехался, хотя оправдание, на мой взгляд, было так себе. Можно было бы сослаться на зрение, но тогда она бы точно доложила Руденко.

На юг ехали недолго. Городские кварталы с их кранами кончились, и по сторонам шоссе встал сосновый лес. Рыжие стволы, просвеченные солнцем до самой хвои. На остановках стояли люди с сумками и пакетами, ждали своего автобуса и обмахивались газетами.

Потом над соснами показались решетчатые антенны, и наконец выплыли те самые серебристые купола, на которые в день регистрации махнула рукой гид: туда, мол, экскурсия отдельная.

Вот ведь странно, тут за окном обычная остановка и бабулька с ведром огурцов, а за лесом проектируют лунную базу. Я все смотрел и никак не мог решить, что из этого мне нравится больше.

У проходной института Корнеев пересчитал нас по списку.

– Значит так, молодые люди, – объявил он. – Держимся вместе, за ограждение не заходим, руками ничего не трогаем. Тут вам не музей, тут действующее производство.

Несмотря на строгость, доволен поездкой он был, кажется, не меньше нашего.

Никакого дворца будущего на проходной Института лунного строительства не оказалось. Красный кирпич, свежее стекло, запах сосен, сварки и мокрого бетона. А за проходной половина корпусов еще стояла в лесах и между ними лежали трубы. Рядом с официальной вывеской притулилась фанерная доска, на которой от руки было выведено: «Требуются токари шестого разряда. Общежитие предоставляется».

– Лунную базу, значит, тоже токари делают, – уважительно протянул Гриша Шульга, дочитав объявление. – А я думал, тут одни академики.

– Академики чертят, – сказал я. – А летает то, что выточено.

Помещение, в которое нас завели, называлось залом первой колеи. Посреди него на низком постаменте стояло полуметровое колесо с металлической сеткой вместо шины и грунтозацепами, как у трактора. Рядом за стеклом лежала горстка серого порошка и стальная буровая головка.

– Обратите внимание, это запасное колесо «Лунохода», – сказала экскурсовод, пожилая женщина с указкой. – А это грунт, доставленный станцией «Луна‑24», несколько миллиграммов. Запомните этот зал, ребята. Все, что вы увидите дальше, начинается отсюда. Программа не стартует с чистого листа, она продолжает колею, которая уже проложена там, наверху. Колея ждет нас без малого тридцать лет. Теперь по ней пойдут новые машины.

Гриша так уставился на колесо, что, кажется, забыл дышать.

В соседнем зале половину пола занимал серый рельефный макет в кратерах с флажками и нитками дорог.

– Южный полюс Луны, – объяснила экскурсовод, обводя макет указкой. – Вот посадочная зона, вот дорога к предполагаемым залежам льда, дальше площадка энергетического комплекса. А жилой модуль будет вот здесь, под слоем грунта, потому что от радиации там больше прятаться не за что.

На стене висел рабочий график программы. Мне он понравился больше макета, потому что даты на нем были зачеркнуты и переписаны, поля испещрены красными замечаниями, а один срок исправляли, судя по слоям, трижды. Значит, программа не для галочки, и работы активно ведутся, а планы актуализируются.

– Ретрансляторы и разведка – через два года, – читала вслух незнакомая девчонка с голосом Альфии Галиевой. – Грузовая посадка – через четыре. Люди – после одиннадцатого года… Ой, тут переправлено. После двенадцатого.

– Это хорошо, что переправлено, – не выдержал я и поделился своими выводами: – Значит, графиком пользуются, а не просто на стену повесили.

– Верно рассуждаете, молодой человек, – раздалось сбоку.

Рядом с макетом стоял сухощавый человек в сером рабочем халате поверх рубашки с галстуком. Он посмотрел на меня со сдержанным интересом. Кто он, лицо мне опять не подсказало, таблички на халате не имелось, и я записал его в инженеры.

– А по каким причинам чаще всего съезжают сроки? – спросил я. – Из‑за техники или финансов?

– Из‑за грунта, – ответил он, и в глазах у него что‑то дрогнуло. – Деньги считать научились, технику тоже. А вот пыль… Пыль там не такая, как мы думали. Липнет, забивается в уплотнения, режет их, как наждак. Треть наших переносов – это она.

– Значит, узлы надо закрывать так, будто работаете в цементной пыли под напряжением, – прикинул я вслух. – Лабиринтные уплотнения, продувка… хотя газа туда не навозишься. Тогда механическая защита, а чинить не на месте, а заменой всего узла, сам же элемент делать быстросъемным.