Человек в халате склонил голову набок и посмотрел на меня.

– А вы, собственно, кто по специальности, молодой человек?

– Школьник я по специальности, – вздохнул я. – Выпускник. Просто отец у меня крановщик, я возле техники вырос.

– Хорошо выросли, – серьезно сказал он. – Минутку… Кажется, я вас где‑то видел…

– Да это же Ромка Гончаров! – синхронно воскликнули сразу несколько голосов. А голос Лены Пападаки добавил: – Рекордсмен!

– Ну, тогда понятно, – обрадовался человек в халате. – Достойная у нас смена подрастает!

Дальше мы шли по залам уже вместе, и человек в халате понемногу перехватил ведение экскурсии. В зале жизнеобеспечения, где за стеклом зеленели грядки пшеницы и карликовых томатов, он показал контур воды, объяснил, как она уходит из теплицы, подвергается очистке и возвращается.

– На Земле, если кран поломается, это просто лужа на полу, – заметил он. – На Луне это вода, которую везли четыреста тысяч километров.

– А человек в этом контуре – тоже звено? – спросила вдруг… кажется, Люда Крамаренко. – Ну, то есть… по нему тоже считают баланс? Сколько воды, сколько воздуха, сколько чего вернется?

– Считают, барышня, еще как считают, – оживился наш проводник. – Медики считают. Есть у нас целый Центр космической медицины, вон его крыша за теплицей. Интересуетесь?

– Я в медицинский собираюсь, – тихо, но твердо сказала Люда. – А что нужно, чтобы потом к вам, в космическую?

– Врачебный диплом, здоровое любопытство и упрямство, – улыбнулся он. – Судя по вопросу, половина всего этого у вас уже есть.

В центре управления стояли ряды одинаковых персоналок, и Миша Гридин, конечно, не утерпел.

– Это у вас «Векторы»? – спросил он с видом знатока. – На таких вся Луна считается?

– Это пульты, – снисходительно ответил дежурный инженер за ближайшим экраном. – Считает «Эльбрус» в соседнем корпусе, машинный зал там на пол‑этажа. А тут только рабочие места.

Потом нам дали порулить. На большом экране ползла картинка с модели лунохода на испытательной дорожке, и желающим предлагали провести машину между камнями с настоящей лунной задержкой. Команда идет секунду с четвертью, ответ ползет обратно столько же.

Первым сунулся, судя по габаритам, Арам Мкртчян, и почти сразу под общий хохот увел модель в булыжник. За ним решила попробовать Оксана. А Миша взялся за ручки, замер и повел машину медленно, короткими командами, каждый раз дожидаясь, пока экран отзовется.

– Во дает, – уважительно протянули у меня за спиной. Кажется, Степан из уральских.

– Он же радиолюбитель, – пояснил я ему. – У Мишки есть правило: тронул ручку – жди, что ответит, и не дергай второй раз. Тут то же самое, только ждать дольше.

В моем мире это называлось пингом. Здесь такого слова, наверное, не знали, разве что связисты.

Полигон луноходов устроили в старом песчаном карьере за корпусами. Внизу, под смотровой площадкой, лежала игрушечная Луна. Россыпи камней, кратеры, склоны разной крутизны и залитая, как каток, площадка спекшегося грунта. По этому хозяйству ползали три машины: легкая тележка‑разведчик на сетчатых колесах, восьмиколесная грузовая платформа размером с автомобиль и строительный автомат с ковшом.

– Посмотрите на платформу, – привлек наше внимание человек в халате, и в голосе у него появилась хитринка. – Сейчас мы ей выключим один привод. Ходовой испытатель, дайте отказ третьего левого!

Платформа качнулась и поползла дальше, чуть скособочившись: одно колесо покатилось свободно, а его работу разобрали семь оставшихся приводов.

– Живучесть, – с наслаждением произнес Гриша Шульга. – Как голубь с подбитым крылом – все равно ведь до дома дойдет.

А потом разведчик, бодро взбиравшийся по рыхлому склону, зарылся и встал. Внизу переглянулись люди в халатах. В программе показа этого, судя по всему, не было. Но никто не забегал и не начал оправдываться.

К машине неспешно подошли двое, один раскрыл журнал и стал писать, второй что‑то переключил на переносном пульте. Разведчик подал назад, сменил режим и взял склон со второго захода, наискосок.

– Застрял же, – разочарованно протянул белобрысый парень из столичных.

– Затем и полигон, чтобы застревал здесь, а не там, – ответил ему человек в халате. – Там его вытаскивать будет некому.

– Слышь, Ромка, а грузовую‑то у нас собирают, в Самаре, – гордо сообщил Захар, протолкавшийся ко мне сквозь спины. – Двигатели наши, заводские. Я на стенде в холле прочитал.

– Будешь внукам рассказывать, что видел ее еще в карьере, – хлопнул Захара по плечу Степан и снова прилип к перилам.

Вот тут меня и проняло. Не колесом и не куполами, а этим спокойным «затем и полигон». Было в этой основательности что‑то надежное. Что‑то, от чего моя страна в какой‑то момент отказалась, сосредоточившись на другом. И мне, инженеру Гончарову, очень захотелось во всем этом принять самое деятельное участие.

На смотровой площадке нас догнал плотный мужчина в костюме, что‑то коротко сказал нашему проводнику, и тот, кивнув, повернулся ко мне. Следом, отдуваясь, поднялся по лесенке высокий седой человек с портфелем и встал чуть поодаль, не перебивая.

– Что ж, молодой человек, давайте знакомиться по всей форме, а то нехорошо вышло – я вас знаю, а сам и не представился. Гордеев Николай Тимофеевич, директор этого института. А это Иван Сергеевич, – он кивнул на плотного, – первый проректор Новосибирского политехнического, наш главный поставщик умов.

Я пожал обе руки, лихорадочно соображая. Директор. Я полдня разговаривал с директором Института лунного строительства как с дежурным инженером. Спорил про уплотнения и ни разу не попытался ему понравиться. Спасибо халату без таблички. Ну и дебафу тоже: я так устал гадать, кто передо мной, что говорил со всеми одинаково.

– Роман Петрович, скажу как есть, – сказал Гордеев. – Прямо, без ярмарочных красивостей, они вам еще надоедят. Оферту вы получите как положено, шестого, в книжку предложений, и до ярмарки подписывать ничего не нужно, да и нельзя. Но знать вам стоит уже сейчас.

– От Политехнического – любая инженерная специальность, стипендия вдвое против обычной и общежитие целевого набора, – подал голос проректор. – Это моя часть.

– А наша – лаборатория с первого курса, восемь оплачиваемых часов в неделю, – подхватил Гордеев. – Две поездки домой в год за счет программы. После выпуска – место здесь. Взамен попросим три года отработки в лунной программе.

– Три года отработки там, где застревают машины? – с улыбкой уточнил я.

– Три года там, где их вытаскивают, – поправил Гордеев.

– Не слушайте его, юноша, – добродушно прогудел высокий, дождавшись паузы. – Мызин, декан факультета специального машиностроения МВТУ имени Баумана. В Новосибирске вам обещают Луну с первого курса. А мы сначала дадим вам сопромат, материалы и машины. Зато когда вы до своей Луны доберетесь, ваша конструкция там не развалится.

– Простите… вы тоже приехали из‑за меня? – только и спросил я.

– Мы приезжаем из‑за любого, кто способен поспорить с профессором Кологривовым и остаться живым, – усмехнулся Мызин. – Об этом разговоре, чтоб вы знали, уже наслышаны все шесть десятков вузов этой ярмарки.

Кологривов – его я определял по вязаному жилету – весь день держался в стороне, при московской делегации, и в мою сторону не смотрел. Уже перед автобусами он все‑таки подошел сам, заложив руки за спину.

– Не трудитесь извиняться, Роман Петрович. Мне уже объяснили – ваша спутница, кажется, – что вы сегодня сам не свой и никого не узнаете. Переволновались, надо полагать. – Судя по голосу, объяснению этому он верил не до конца.

Кира, больше некому. Значит, она успела сходить к обиженному профессору и все ему рассказать, не поставив меня в известность.

– Пожалуй, мне лучше объяснить, зачем я подходил, – продолжил Кологривов. – Вы называете себя инженером… не вслух, так по складу. Но инженер, умеющий строить и не умеющий доказывать, всю жизнь исправляет чужие решения. Доказывать учат у нас, в Московском университете. Подумайте об этом. Это все.