И шагов через десять почувствовал спиной взгляд.

У ворот, чуть в стороне от последних родителей, стоял немолодой, незаметный человек в сером костюме. На юге, в июньскую жару, он был на весь двор один такой — в костюме и при галстуке, — но его это, похоже, нисколько не занимало. В руках был блокнот.

Мужчина без интереса посмотрел на меня, потом опустил глаза и что-то записал.

Я прошел мимо, не сбавляя шага. Мало ли в городе людей с блокнотами, сказал я себе. Инспектор какой-нибудь. Учет посещаемости. Озеленение.

Только записывал он, глядя на меня.

Все воскресенье я честно просидел над конспектами, хотя учить было особо нечего, ибо все уже отложилось и ждало своего часа. Видимо, память подростка намного пластичнее, я уже и отвык от того, что можно вот так просто прочесть и запомнить.

В общем, я просто погонял темы по кругу больше для спокойствия матери, которой было важно видеть, что сын занимается.

Так закончилась первая полноценная неделя в новой жизни.

Следующим утром, пока я умывался, мама выгладила рубашку и повесила ее на спинку стула. Отец же, как обычно, ушел в порт затемно, и я его не застал.

Завтрак я еле доел. По прайсу выходило, что к вечеру вкус мне вернут, и я поймал себя на мысли, что считаю до этого момента часы. Все-таки скучно жить, не чувствуя вкуса еды. А вот заикание должно закончиться еще раньше, к полудню.

Денег на сегодняшнее мероприятие не требовалось, к тому же тридцать две копейки так и лежали нетронутыми. Все, что могло мне сегодня понадобиться, так это голова и ручка. Ну и паспорт, наверное.

— Не спеши там, — сказала мать и поставила передо мной кашу. — Перечитай все…

— … д-два раза. А лучше т-три, — закончил я. — Угу, мам. Н-не в-в-в-волнуйся.

— Да ну тебя, заика! — совсем расстроилась она, после чего села напротив и подперла щеку ладонью. — Ладно… С богом. Вроде бы математика у тебя всегда более-менее была.

Она говорила про Рому, у которого математика «более-менее» была на твердую тройку, но, как говорил один дворник, кому и корова невеста.

Таська на кухне не появилась, но, когда я возился в прихожей со шнурками, из-за ее двери донеслось:

— Ни пуха, Ромка!

— К ч-черту, — ответил я.

Когда вышел из дома, у гаражей уже ждал Пашка, а за углом к нам пристроился Витек. Он явился причесанный и подозрительно бодрый. Будь это в моем мире, я бы решил, что парень напился энергетиков.

— Блин, пацаны, я всю ночь просидел, — доложил он с гордостью и подмигнул мне. — Спасибо, Ромка, если эти твои вероятности сработают… Но ты это… смотри, Гончар. Если не сработают, если прогрессии и корней не будет, я тебе эту твою статистику знаешь куда засуну?

— Угу, — сказал я.

А Пашка поинтересовался:

— Куда засунешь, Витек? Вы про че ваще?

— В очень темное и вонючее место, — объяснил Витек. — Ни про че, иди молча.

Пашка пожал плечами:

— А че ты меня затыкаешь? У вас секреты, а я виноват? — И обиделся.

Витек тоже почему-то насупился, так что до школы дошли молча.

А там двор гудел почти как в субботу, только без бабушек с валидолом. К третьему экзамену родня, по всей вероятности, пообвыклась.

За столом «А — К» сидела знакомая женщина в очках, которая меня узнала.

— З-здравствуйте, — сказал я.

— А, Гончаров-без-фотографии, — повеселела она и повела пальцем по списку. — Не пришло твое дело еще, ходит где-то в облоно, видимо. Держи номерок.

Номер мне выпал восьмой — второй ряд, у окна. Кира Ясенева села наискосок впереди. Сам не понимаю, почему я все время выцеплял ее взглядом. Для меня, инженера, она была, конечно, еще ребенком. Так что дело не в ее довольно привлекательной внешности, а, скорее, в высоком росте, отчего Кира выделялась даже сидя.

Витька определили на место далеко сзади, но он не расстроился и, когда поймал мой взгляд, показал большой палец.

Ровно в девять к доске вышла Инесса Павловна из гороно, но регламент повторять не стала.

Дождавшись, когда второй наблюдающий вскроет большой конверт, она сверилась с бумагой и объявила хорошо поставленным голосом:

— Внимание! В соответствии с регламентом Госкомиссии в вашем зале применяется резервный вариант заданий. Плановая ротация. Порядок работы прежний. Приступайте.

По залу прошел взволнованный шелест. Кто-то сзади спросил: «А это как?»

— Так же, молодой человек, — ехидно ответила Инесса Павловна. — Только вариант другой.

Только вариант другой. Ну-ну.

Сзади зашептались, что резервный вариант, мол, просто так не возят, значит, сигнал был, что ответы у кого-то на руках.

— У меня брат в позапрошлом году сдавал, так же было…

Шепот затих, но главное я уяснил. Поступил сигнал. Вопрос только один: из-за чего? Или кого?

Неужели из-за того, как я написал первые два теста? Или дело вообще не во мне?

Додумать не успел, передо мной положили бланк со штампом Госкомиссии, красной полосой по углу и крупным словом «РЕЗЕРВ». Развернув лист, я пробежался глазами по номерам, сверяя структуру.

Ее не было. Тьфу ты, то есть структура была, но не та, к которой я готовился.

Задания стояли не в том порядке, не тех типов и наполовину не из тех тем. Я снова медленно прошелся по ним, выискивая что-то знакомое. Фух… Прогрессия есть, так что Витек спасен. Корни — тоже есть. Но вот дальше шло то, к чему я не готовился: тригонометрическое уравнение с отбором корней, стереометрия с сечением, геометрия на доказательство, и еще, и еще…

Капец…

От осознания сердце вдруг понеслось вскачь, в ушах поднялся тонкий звон, буквы на бланке поплыли и сделались просто значками, а ладони разом взмокли.

Длилось это… долго, и паникующий организм успокаиваться не собирался.

Так что, положив ручку, я сцепил пальцы и подышал так, как научился в той жизни: вдох на четыре счета, потом выдох на шесть. Дышал, пока не отступил звон в ушах.

Значки собрались обратно в задачи.

Тогда я снова взял ручку и занялся тем, что умел делать лучше всего на свете, — дефектовкой.

Через десять минут картина была такая. Из двадцати заданий восемь я мог решить сам, не сильно напрягаясь: уравнения, текстовые задачи, прогрессия, производная. Это все была логика, а логика у меня имелась при себе, проверенная всей прежней жизнью.

Еще штуки четыре я вытягивал кривыми инженерными путями — не по-школьному, но до ответа бы дополз.

А вот оставшиеся восемь… Это были геометрия и тригонометрия в разных сочетаниях, и там у меня зияла черная дыра: теоремы, которых я не видел с прошлой юности, приемы, которые мне всю взрослую жизнь заменял справочник… Да е-мое, с тех времен, когда я все это учил сам, прошло лет тридцать!

Самое обидное, что я знал, откуда это все взялось — из тех самых тем, которые я в первую ночь сам вычеркнул из перечня «Карты Испытания» как редкие. Статистика говорила: в вариантах почти не встречаются. Статистика не соврала. Она просто ни черта не догадывалась про резервный вариант госкомиссии. Вот же я дурак, мог бы вчера подучить и их на всякий случай!

В той жизни про такого попаданца, как я, только книжного, читатели обязательно бы написали автору, что главный герой дебил безмозглый. Да что далеко ходить, я сам и писал, видя нелогичности в действиях книжных героев. Но тут… Да, Роман Петрович, ступил ты как последний дегенерат.

Так, ладно. Подумаем.

Я прикинул свой потолок, и без этих восьми задач выходило баллов шестьдесят из ста, ну, шестьдесят пять, если кривые пути нигде не подведут. Для победы в пари с Семеном Аркадьевичем, директором школы, этого не хватало, потому что балл был нужен выше девяноста.

Тем временем Инесса Павловна шла вдоль окон, заложив руки за спину.

Впереди меня Ясенева уже вовсю писала, но медленнее обычного, с остановками. Видимо, резервный вариант был сложен и для нее. Часы над доской показывали двадцать минут десятого.