А я сел и вернулся к сочинению.
Вот только вышла загвоздка. Изначально в двух местах я собирался работу аккуратно испортить, но не вышло ни в одном.
Чуть перевранную цитату из классика я набросал в черновике по памяти, а при переписывании на автомате поставил слово на место. Исправлять было поздно, да и душа противилась корежить вечное.
Вторым номером шел звонкий юношеский перехлест, этакий максимализм, где я говорил, что пусть лучше граждане голодают, потерпят ради блага Родины, зато всему миру покажем, кто есть кто в космосе. Я написал это на вдохновляющем подъеме и собирался продырявить этим логику, ведь такие дыры очень нравятся проверяющим, сразу видно живого человека. Перечитал — и пожалел. Слова были наивные, но когда-то вся страна жила этой идеей. Убрать их все равно что предать тех, кто жертвовал своим комфортом и удобством ради великих побед великой страны. Так что портить ничего не стал.
Так что вся грязь ушла туда, где ей и место, в черновик. Он у меня к тому времени был правильный, рабочий. Имелись там и два зачеркнутых начала, и стрелки, перестановки абзацев, и вообще, по черновику четко прослеживалось, как человек мучился.
Чистовик я переписал за сорок минут. Почерк теперь был ровный, буква к букве, купленная у системы выучка нигде не спотыкалась, и, сдавая работу, я испытал чувство глубокого удовлетворения. Листы вышли чистые — без единой помарки и исправления. Красота, залюбуешься.
Ясенева сдала обе стопки за полчаса до срока и, не оглядываясь, спокойно вышла из зала — будто отсидела очередную контрольную.
Чуть выждав, следом за еще парочкой учеников сдал свою работу и я.
На перерыв всех выпустили во двор. Найдя свободный край скамейки под акацией, я развернул полотенце и стал есть пирожки. Они были мягкие, но такие же безвкусные. Я жевал и вспоминал, как мать с любовью заворачивала их утром, каждый отдельно.
И тут рядом воздвигся рыжий Пашка. Он ничего не говорил, просто стоял и смотрел на пирожки, глотая слюни.
— Б-бери, — сказал я и подвинул полотенце к нему.
Рыжий взял. Потом взял еще. Вдумчиво и с уважением съел, жмурясь на солнце.
— У твоей мамки руки золотые, — сообщил он с набитым ртом. — С вишней! Слушай, а чего ты сам-то? Ты ешь, ешь. Вкусно же!
— Вкусно, — согласился я, давясь вторым пирожком.
Врать я уже наловчился так, что и сам почти верил. Вишня, судя по лицу пацана, была на месте, тесто тоже. Просто досталось все это сегодня рыжему, а мне… ни хрена. Ну и ладно… Почерк того стоил.
— Какую тему взял, Ром? — спросил Пашка, дожевывая. — Я «лишнего человека». Пишу и чувствую, что будто про себя, до того складно идет. Может, хоть тут повезет.
— А я про Луну, — сказал я.
— Во ты смелый! — удивился он и покачал головой. — Про Луну пусть космонавты пишут. То ли дело лишний человек: вот он я, весь тут, изучай — не хочу…
История началась в час.
Тот же зал, только солнце переехало на другие окна, и номерки на входе тянули заново. Мне выпал одиннадцатый, во втором ряду. А через проход слева усаживался Витек — везло мне сегодня на соседей. Задания шли, как я и ждал по «Карте»: даты, соответствия, два развернутых вопроса.
Выдохнув, я включил зубрилу.
Даты из моей памяти шли идеально, потому что их я и правда знал, вбил бессонными ночами намертво. Развернутые вопросы — строго по учебнику, абзац за абзацем, с оборотами составителей: «объективные предпосылки», «взвешенный курс», «преемственность». Ни одной своей мысли, хотя они у меня имелись, но лучше бы их никто не читал. Все-таки человек, который смотрит на страну снаружи, видит не то, что пишут в учебниках для ее школьников.
Короче, половину я сделал за час. И тут слева кто-то едва слышно прошипел.
— Гончар… — Витек лежал грудью на столе и делал вид, что думает. Шипеть уголком рта он, похоже, умел виртуозно, годы тренировок. — Слышь, Гончар, гибну капец как. Дай даты скатать, как договаривались. Век не забуду.
Вот оно, значит, что у нас было «в силе»…
Наблюдающая шла спиной ко мне вдоль дальнего ряда. До ее разворота оставалось секунд сорок, и соображать надо было быстро. Давать ему даты подчистую я боялся. Витек, спалится с бумажкой сам и потянет меня. А не спалится, так сдаст лучший в своей жизни экзамен, и кто-нибудь въедливый спросит, с чего это вдруг.
Нет, меня оба варианта не устраивали. Но и не дать совсем ничего было нельзя. Пашка уже рассказывал, что Витек обидчив. К тому же, что важнее всего, он о чем-то там договаривался с покойным Ромкой, а долги я всегда платил исправно.
Решение пришло, стоило взглянуть на черновик. Там, где я писал даты, был и мусор — мои ложные ходы, хронология, которую я по плану спектакля выстроил, перепутал и аккуратно, одной линией, зачеркнул. Читалось все прекрасно.
Подвинув черновик на край стола, мусорным углом к проходу, я отвернулся к окну — типа, чтобы думать.
Через полминуты слева зашуршал Витек. Бросив туда взгляд, я увидел, как он строчит, одновременно глядя и на черновик, и на свой листок. Как бы косоглазие у него так не развилось, думал я, а сам мучился угрызениями совести. Парень попросил помощи, а я подсунул ему брак, причем сделал это расчетливо, для собственной безопасности. А потом плюнул. Даже черновые даты уже дадут ему больше, чем он сделал бы сам.
Работу я сдал по всем правилам, вместе с подписанным черновиком.
А потом, мысленно насвистывая, пошел на воздух.
На крыльце ударило в глаза солнце, а у ворот меня догнал Витек.
— Ну ты голова! — просиял он и хлопнул меня по плечу. — С меня причитается, Гончар. Весь третий блок! Ну ты красавец! Спасибо!
— К-который весь? — спросил я, и что-то у меня внутри поехало вниз. — Т-там же зачеркнутое было, Витек. Много.
— Ну, было. — Витек безмятежно пожал плечами. — Так я ж не дурной, зачеркнутое катать. Зачеркнул — значит, ошибка была. Я то взял, что чистое стояло. Ну, половину. Вторую и сам знал, ты чего. Я ж не совсем.
Выходило, что подсунул я ему брак, а скатал он только годное. Жулик из меня получился неважный, и я, пожалуй, был доволен, что все так обернулось. По крайней мере, совесть успокоилась.
Но кое-что Витьку с меня все-таки причиталось. Оглядев двор — толпа расходилась, физрук отвоевывал клумбу у последних бабушек, — я потянул Витька за рукав в сторону, к забору.
— Б-бери ручку, — сказал я. — Записывай.
— Чего записывать-то?
— Математика. В п-понедельник. Что учить. Т-точно б-будет.
И надиктовал ему, спотыкаясь на каждом втором слове, суженный список: уравнение с параметром, прогрессии, планиметрия с вписанной окружностью, преобразования с корнями — самое ходовое из статистики «Карты», то, что ложилось в каждый вариант.
Витек писал на обороте какой-то квитанции обгрызенной ручкой, все быстрее и быстрее, потом поднял на меня глаза. В его голове явно шла работа.
— Гончар, это не мое дело, конечно… А ты откуда знаешь, чего будет?
— Статистика, — сказал я чистую правду. — П-пробники. За д-десять лет. Все п-повторяется.
— Стати-истика, — повторил Витек с уважением и спрятал квитанцию куда-то за пазуху, к самому сердцу. — Слушай, ну ты голова. Я говорил, что ты голова?
— Угу. И вот еще. Не скатывай в п-понедельник. Реши сам. Целее б-будешь.
— Да я и не собирался, — соврал Витек не задумываясь.
На крыльце было тесно от выпускников и родителей, и через эту толпу шел Черкасов со свитой. Поравнявшись, он выдал:
— Видали, народ, как Гончар строчил? Когда в голове пусто, остается только брать объемом, ха-ха-ха!
Несколько родителей повернули головы. Кто-то хмыкнул, кто-то шикнул. Я пожал плечами. Тупая шутка, это даже свита Черкасова поняла.
— Игорь, тебя во дворе не учили, что сдавать западло? — угрожающе протянул Витек. — Все видели, как ты Ромку сдал. Еще и ни за что.
Больше он ничего не сказал, и мне подумалось, что его отец тоже работает в порту.
Мы вышли за ворота вместе, и там он свернул к своим, к какому-то длинному сутулому парню с челкой, а я пошел прямо.
