И ушел, не дожидаясь ответа. Предложением это даже не было, а зацепило сильнее всех сегодняшних обещаний.

Чужие ошибки Кологривов прощал легко, а вот со своими смириться не мог.

К Роману Гончарову у ресторана он подходил порадоваться и поддержать. Парень отличался нестандартным мышлением, а именно это Кологривов особенно ценил в своих студентах.

Последняя задача сегодняшней конкурсной, по утверждению проверяющих, скосила половину участников, и спросить о ней Гончарова он решил еще за обедом, пока члены делегации доедали пельмени в горшочках. Ему было интересно, как парень справился с заковыристым заданием. Однако тот сделал вид, что его не узнал!

Дальше Кологривов, к стыду своему, повел себя не как профессор, а как студент‑первокурсник. Едко бросил фразу о том, что кое‑кто зазвездился, после чего развернулся и ушел к головному автобусу. Вертящийся на языке вопрос он так и не задал, а после до конца экскурсии ходил при московской делегации, не глядя в сторону приазовских. Видел он при этом, разумеется, все.

А ведь двумя днями раньше он считал этого не по годам зрелого парня своим лучшим собеседником за всю новосибирскую командировку. Спорную работу ему принесли, когда проверяющие разошлись во мнениях. Полагалось пробежать ее глазами и высказаться, а он очнулся, когда поля закончились и писать пришлось поперек собственных пометок.

Сколько лет он читал чужие сочинения, распознавая вундеркиндов и жуликов уже на первой странице, но этого не мог раскусить до последней строки. Парень читал повесть глазами, а не тем местом, которым читает большинство, и потому сделал свои выводы. А главное, спорил он не с Мезенцевым, а с прочтением, которое Кологривов столько лет внушал студентам.

На той вечерней комиссии он гонял Гончарова по тексту, публично злился – такого за ним отродясь не водилось – и поймал мальчишку только раз, на соседях. Парень признал бездоказательность своих выкладок не выкручиваясь. А на самом спорном месте у него в работе заранее стояла оговорка.

На прощание Кологривов сказал, что разговор у них вышел прелюбопытнейший, и не покривил душой. Вывод Гончарова о том, что у юного героя повести отобрали выбор, был, пожалуй, одновременно простым и логичным и в то же время сложным для любого взрослого. Отобранный старшими выбор – такое сразу видно только самим подросткам.

Работу он в тот день, еще до заседания, показал своей давней ученице. Не для заступничества, а по старой привычке наставника: он годами приносил ей лучшие страницы из всего, что попадалось, чтобы она видела, как выглядит живая мысль среди гладкописи.

Девушка прочла, вернула конкурсную работу и спросила только одно: что теперь будет с автором. Врать он не стал, признался, что влепят, скорее всего, ноль. Показать ей текст Гончарова он имел полное право, благо она числилась попечительницей всего этого испытательного хозяйства. А вот звать ее на заседание не стал. Она пришла сама, простояла весь разбор молча, но в нужную минуту свела спор к его собственному железному правилу: оценивать нужно обоснование, а не вывод. Ученица вернула ему урок при коллегах, причем вовремя и без единого лишнего слова, и тут было чем гордиться.

После русского Кологривова в Новосибирске ничто не держало, обратный билет на самолет лежал в портфеле. Но вместо вокзала он отправил на кафедру телеграмму: «Задерживаюсь до конца подтверждения ». Подумал и приписал: «Тут есть текст» .

За этот текст, вернее, за его автора, сегодня торговалась вся ярмарка.

О позавчерашнем разборе, как выяснилось, были наслышаны во всех шести десятках вузов, представители которых сюда пожаловали. Да его самого за день дважды расспросили о том споре.

Новосибирцы водили Гончарова по институту, за ними ходил бауманский декан, и мальчика передавали из рук в руки, как переходящее знамя. Кологривов издали наблюдал, как Гончаров толкует с сухощавым человеком в сером рабочем халате. Московские рядом шептались, что это сам Гордеев, директор института. А тон у мальчика был ровно тот, каким он позавчера при полной комиссии спорил с Кологривовым. Парень, судя по всему, попросту не знал, кто перед ним. Или знал и не считал нужным менять тон. Оба варианта Кологривову нравились. Московский университет в это время стоял в стороне и обиженно молчал. Картина, по совести сказать, глупейшая.

Тогда Кологривов взвесил свою версию о том, что Гончаров «зазвездился» по тому, что видел. Что‑то тут не сходилось. Зарвавшийся нарцисс в первую очередь узнает тех, кто ему полезен, но этот не узнал профессора из собственной комиссии. Зазвездившийся ищет, кому понравиться, а этот за всю экскурсию ни к кому не подошел сам.

Потом Кологривова нашла девушка из приазовской делегации. Что удивительно, по своей инициативе, никем не посланная. Подошла уже на полигоне, когда все смотрели вниз, на застрявший разведчик, и представилась: она с Гончаровым из одной делегации и пришла за него извиниться. Объяснила, что тот сегодня сам не свой, никого не узнает. То ли мигрень, то ли не выспался. Переволновался, в общем.

Кологривов поблагодарил, покивал, а про себя не согласился. Позавчера ночью, при комиссии и великой княжне, этот же парень вел себя уверенно, спокойно взвешивая слова. Так не выглядят люди, которых ломает волнение. Нет, девушка не врала, скорее, говорила то, во что верила сама. Уходя, она попросила не держать обиду на Гончарова. Сердиться у Кологривова к тому времени уже не получалось.

Вот только объяснения не находилось. Позавчера ему это нравилось. Сегодня – задевало.

Все здесь звали мальчика строить. Одни обещали Луну с первого курса, другие сулили сопромат, чтобы конструкция не развалилась. И все, на его вкус, прочли о Гончарове, если так можно выразиться, лишь по полкниги. Потому что дело было не в Луне.

Этот парень умел читать и доказывать. Такому дару нужна школа, а не полигон. И отдавать собственную находку Кологривов не собирался. Только предлагать ему следовало не как эти, с их повышенными стипендиями и оплаченными часами.

Приглашениями и посылами парня за сегодняшний день накормили досыта. Можно и перебить, но вряд ли сработает. Гончарову нужна идея.

Над ней Кологривов и сел размышлять.

Обратно ехали в тишине. Ребята дремали, устроившись в креслах, кто привалившись к окну, кто откинувшись на подголовник. Никто не болтал и не обсуждал экскурсию – похоже, вымотались все за эти дни.

Не спали, наверное, только я да Кира, которая изначально заняла место рядом со мной.

Где‑то на середине моста Королева я повернулся, собираясь что‑нибудь сказать… и осекся.

Лицо. Наконец‑то я видел не просто чье‑то чужое лицо, не синие глаза, вздернутый носик и упрямый подбородок по отдельности, а всю Киру сразу, как вчера у ограды над Обью.

Часы показывали начало девятого.

– Что ты так смотришь, Ром? – спросила Кира, заметив мой взгляд.

– Да так, – сказал я, не в силах перестать улыбаться. – Соскучился, наверное. Я сегодня весь день сам не свой ходил, а сейчас вот отпустило. И началось с тебя.

Кира выслушала не перебивая.

– Недоговариваешь, Ромка, – заключила она. – Ладно, доскажешь, когда сможешь. А перед профессором Кологривовым я за тебя там, на полигоне, извинилась. Сказала, что после экзамена ты сам не свой, растерянный, людей в упор не замечаешь.

– Я твой должник, Кир. Уже в который раз.

– Сочтемся, – усмехнулась она. – Мороженое с тебя, как вернемся домой. Шоколадное.

Я кивнул, Кира улыбнулась, и больше мы до самого приезда ни о чем не говорили.

А в первом корпусе у доски нас уже ждала ведомость по физике.

Толпа возле нее стояла ожидаемо плотная, но Оксана Бондарь без церемоний проложила дорогу локтями и первой добралась до листов.