— Расскажешь все как есть, Ромка, — сказала она. — Сдал сам, пусть хоть запроверяются.

До областного центра ехали мы часа три. Отец сидел у окна, смотрел на степь и молчал, а где-то на полпути вдруг сказал:

— Ты там начальства не бойся, Ром. Они тоже люди. Говори как есть.

— Угу, — сказал я.

Весь отцовский совет уместился в два слова: не бояться и не врать.

Областной центр встретил нас жарой и троллейбусами. Управление Госкомиссии размещалось в сером здании с колоннами. В вестибюле дежурная тетка в синем халате сверила мою повестку с журналом и выписала бумажный пропуск.

— Сопровождающим наверх нельзя, — отрезала она отцу. — Ожидайте здесь.

Он спорить с порядком не стал. Взял у меня повестку, разгладил и вернул обратно. Пока я расписывался за пропуск, успел выяснить у дежурной все, что считал нужным: где кабинет двести четырнадцать, долго ли у них обычно беседуют, работает ли тут буфет и во сколько уходит последний автобус на Светлогорск.

— Иди, Ром, — сказал он мне. — Я тут посижу.

И он основательно, надолго уселся на скамью у окна.

Кабинет двести четырнадцать нашелся в самом конце коридора, за дверью, обитой коричневым дерматином, и я постучал в нее ровно в десять.

В кабинете сидели трое. Старший — седой, в очках с толстыми стеклами — посередине. Слева от него устроился второй, плотный и круглолицый, с портфелем на коленях. А третий, самый молодой, ерзал с краю над раскрытой папкой и писал, не поднимая головы.

Начал не старший, а второй. Не поздоровавшись, он поставил портфель на стол, щелкнул замками и буднично предложил:

— Давайте упростим друг другу утро, молодой человек. Вы говорите, у кого приобрели материалы, и мы расходимся по-хорошему. Область большая, вы у нас не первый такой «вундеркинд». А уж по всей стране сколько их ловили… Пока ни один не смог подтвердить результат.

— Ну, с таким абсолютом на моей памяти Гончаров первый в области, — сказал старший, не поднимая глаз от бумаг. — И не постеснялся же, а? Хоть бы помарочку допустил ради приличия, нет! Совсем стыд потеряли! Ладно, начнем по порядку.

На пиджаках у всех троих были одинаковые значки: синяя эмаль, белая книжка и буквы ГКИ, Госкомиссия Испытания. Ни погон, ни петлиц. Похоже, контора гражданская, но с полномочиями.

— Гончаров Роман Петрович? — спросил старший, заглянув в бумагу. — Проходите, садитесь. Разговор у нас с вами будет долгий, но, надеюсь, мирный.

Начали они действительно почти доброжелательно. Спрашивали про школу, про подготовку: когда начал заниматься, по каким пособиям, сколько часов в день. Говорил я правду, но не всю, как учил один опытный завхоз. Готовился ночами? Правда. Составил себе план по темам и шел по плану? Тоже правда. А про то, у кого этот план куплен и чем оплачен, вопросов мне не задавали, и сам я навстречу не шел.

— После травмы… — прошелестел круглолицый, листая папку. — В мае вы пережили… э-э… несчастный случай на воде. После этого, по словам ваших педагогов, ваше отношение к учебе резко изменилось. Чем объясните?

— Времени свободного стало много, — сказал я. — Пока в больнице лежал, много думал о будущем, о себе. Решил, что пора браться за ум.

— И тем не менее на пробнике взяли всего триста шесть баллов. Как же так?

— Так пробник я писал до того, как все решил. Вы сверьте даты.

— Так там до Испытания оставалось всего ничего. Хотите сказать, за неделю изучили всю школьную программу?

— Не всю, — мотнул я головой. — Только те темы, где были пробелы.

Круглолицый недоверчиво хмыкнул и что-то пометил у себя. Претензий к моим словам у него не было, у него были претензии ко всей моей биографии, к слову, абсолютно чистой. Уверен, что личное дело, журналы и прочие характеристики они уже перечитали до дыр.

Сняв очки, старший протер их платком и посмотрел на меня.

— Роман Петрович. Давайте я вам скажу прямо, а вы уж не обижайтесь. Результат ваш — первый в истории Испытания. Около пяти сотен баллов набирали, конечно, многие, Родина наша щедра талантами. Но так или иначе где-то балл-другой терялся, и абсолюта не получалось. В общем, таких результатов, как у вас, пока не было. И когда чего-то не было никогда, а потом оно вдруг появляется, наша обязанность — проверить. Потому что в том же Новосибирске в такие чудеса не верят. Скажут, что чиновники просто решили область свою прославить, и вытащат вас уже на Всесоюзное Испытание. А это вам еще предстоит, вы уж поверьте. Туда всех с результатом выше четырехсот восьмидесяти баллов отправляют на подтверждение.

— Пусть вытаскивают, — сказал я. — Подтвердим.

— А вот здесь я бы не забегал вперед. В ваших работах нас смущает одно обстоятельство… — он выложил на стол лист, — вернее, его отсутствие. В пяти чистовых работах ни одного исправления. Мы показывали графологам: почерк ровный, темп ровный, нажим ровный. Так пишут очень уверенные люди. Или… А вот тут слушайте внимательно, Роман. Так пишут, когда переписывают с готового.

— Или те, кто черновик доводят до конца, а чистовик просто переписывают, — сказал я. — С собственного черновика. Он у вас тоже есть, и исправлений там хватает.

— Есть, — согласился старший. — И черновики ваши мы читали внимательно. Живые черновики, правдоподобные. В том и загадка, Роман Петрович: черновик пишет один человек, ищущий и ошибающийся, а чистовик будто другой. Машина, а не человек. Вот мы и хотим посмотреть на третьего: который сядет сейчас перед нами и будет решать. Вы не против? Мы можем предоставить вам время на подготовку… — Он переглянулся с круглолицым, и тот кивнул. — Или вы можете отказаться, но тогда мы будем вынуждены аннулировать ваш результат с пересдачей через год.

— Давайте задачи, — сказал я.

— Так, к делу… — сказал старший и вдруг спохватился: — Хотя погодите, Роман.

Двое других удивленно на него посмотрели, а он продолжил, глядя на меня:

— Мы ведь вам не представились, непорядок. Столяров, Ефим Борисович, председатель выездной комиссии. — Он кивнул на круглолицего. — А это эксперт Гладышев Алексей Алексеевич. Протокол ведет секретарь комиссии Берштейн Натан Давидович. Теперь к делу.

Столяров раскрыл папку и с полчаса гонял меня по всем пяти предметам вразнобой: даты по истории, определения по физике, о чем писал сочинение и почему об этом. Отвечал я как умел, где твердо, где со скрипом, и их это, похоже, устраивало.

— С устной частью понятно, — подвел черту Столяров. — Письменно гонять вас по всем пяти — только время терять, да и сочинение второй раз не пишут. А вот математика — разговор отдельный. По ней у вас самая невозможная из пяти работ. Ее и посмотрим.

Мне выдали десяток листов чистой бумаги и три задачи, отпечатанные на машинке: одна по алгебре, с параметром, одна тригонометрическая, а третья — по планиметрии, окружность с касательными. Похоже, составляли специально к сегодняшнему числу.

— Во времени не ограничиваем, Роман, — сказал Столяров, усаживаясь поудобнее. — Черновик, чистовик — как привыкли. Мы посидим.

— Мы никуда не торопимся, — подтвердил Гладышев и сложил руки на портфеле.

Достав отцовскую ручку, я снял колпачок и придвинул первый лист.

Решал я вслух, как было задумано еще дома: пусть слышат весь ход рассуждений, а не только видят результат. Я проговаривал условие, крутил его так и сяк, комментировал:

— Здесь напрашивается замена. Посмотрим, куда она нас выведет… Нет, не туда. Откатываемся.

— Вы всегда вслух решаете, Роман? — поинтересовался старший.

— Дома — про себя, — сказал я, не отрываясь от листа. — А тут подумал, что вы же на меня в процессе хода мысли посмотреть, наверное, хотите. Ну так смотрите.

— Резонно, — согласился старший и, повернувшись к молодому, добавил: — Натан Давидович, вы пишите, пишите. Такие вещи протокол не испортят.

С параметром я уперся в тупик, посидел в нем, поскреб ручкой ухо и выбрался на глазах у комиссии.