По правую руку от меня сидела Лера и подкладывала мне на колени то пирожок, то печеную картофелину: гитаристов, по ее разумению, полагалось кормить. По левую устроилась Ирка Мавриди — она не пела, а вполголоса командовала, кому вступать, и следила, чтобы никто не сбивался.

А напротив, через костер, сидела Кира, которая так и не ушла ни на какие занятия. Она не пела, просто грела ладони у огня и искоса, сквозь пламя, поглядывала в мою сторону — то ли на гитару, то ли на меня, поди разбери.

«Все свои», сказал сегодня Черкасов. Издевался, конечно, но ведь угадал.

К десятому часу над Косой стемнело по-настоящему, и наш костер остался единственным светом на берегу. Поэтому фонарики со стороны дач я заметил сразу, еще когда Гурьева допевала финальный куплет песни группы «Пятый океан». Три желтых пятна плыли над темным песком, а за ними шло человек десять. Вряд ли просто гуляли, судя по тому, что не сворачивали ни к воде, ни к пирсу, а шли ровно на костер.

— Ромка, гляди, — дернула меня за рукав Таська. — Кажется, к нам идут. Кто это?

Песня затихла, когда «гости» подошли вплотную. Я перехватил гитару за гриф и, дотянувшись, положил ее в раскрытый чехол. От греха.

Первым в круг света вошел Трубецкой. Все в том же белом поло, только теперь без ракетки. За ним подтянулись его отглаженные приятели, человек пять, и с ними местные представители правопорядка — городовые. Их было трое, все в форме, с бляхами, а фуражки сидели на их головах как влитые.

Старшим был усатый дядька лет сорока с властным лицом, словно вырубленным из камня.

— Вот он, — сказал ему Трубецкой и показал на меня пальцем. — Самозванец. А остальные — его компания. Хамят, ни во что не ставят благородную фамилию, оскорбляют, нарушают порядок.

— Никита Андреевич, а в чем, собственно, дело? — удивился старший городовой. — Ребята сидят, поют под гитару, никого не…

— В том дело, что они нарушают порядок, я же вам сказал! — отрезал Трубецкой, не дослушав. — Шум на весь берег, костер, распитие спиртных напитков в публичном месте. Мои гости отдыхать приехали, а тут табор малолетних хулиганов. А главный у них — вот этот, — ткнул он в меня пальцем, — он мне сегодня надерзил. Прилюдно, при моих гостях. Разберитесь.

— Разберемся, Никита Андреевич. — Старший козырнул ему так почтительно, что у меня заныли зубы в нехорошем предчувствии. — Не извольте беспокоиться.

К нам он повернулся уже другим человеком. И голос стал другим, лающим:

— Так, граждане! Собрались, свернулись, разошлись! Костер залить, стекло собрать! Быстро, я сказал!

— Да у меня день рождения сегодня! — задохнулся Пашка. — Мы никому не мешаем и всегда тут собираемся!

— Дома будешь праздновать, — двинулся на него молодой городовой. — Сказано: разошлись!

Дальше все случилось быстро и погано. Второй городовой пихнул песок, засыпав угли, наступил на скатерть, кто-то из девчонок вскрикнул, Кравец грудью загородил недоеденное праздничное угощение. Таська — ну а кто же еще — кинулась спасать кружки, и молодой городовой, не глядя, отодвинул ее локтем. Да так сильно, что та села на песок и завалилась на спину, всхлипнув, как котенок.

Сорвался я раньше, чем успел подумать.

— Сестру не трогайте! — крикнул я и рванул к ней. — Она же маленькая еще!

Добежать мне не дали. Двое спокойно перехватили меня, буднично взяли под руки. Я дернулся, понял, что без толку, и заставил себя успокоиться. Тихо. Главное, не дергаться.

— А этого, буйного, проверить! — распорядился из-за спин Трубецкой, указав на меня. — Это он дерзил, мало того что аферист. С него все и началось.

— Вы чего творите⁈ — заорал Витек. — Таська ж мелкая совсем, вы сбрендили⁈

— Витя, стоять! — рявкнула Ирка Мавриди так, что притихли все, даже городовые. — Стоять, я сказала! Дима, держи его! Кому в отделение захотелось⁈

Кравец сгреб Витька поперек туловища и удержал.

— Да мы жаловаться будем! — заголосила на всю Косу Гурьева. — В управу напишем! Ребенка толкнули, все видели! Я про вас такое расскажу, что вас самих отсюда погонят!

Лера помогала Таське подняться и отряхивала ее, сестра при этом не плакала, а смотрела на городовых так, что могла бы на месте испепелить.

Старший городовой подошел ко мне вплотную.

— Фамилия? — потребовал он.

— Гончаров. Роман Гончаров.

— На тебя заявление, Гончаров. Документы какие-нибудь при себе имеются?

Проверка документов на вечернем пляже по жалобе дачника на шум, ага. В моей прошлой жизни я бы уже снимал все это на телефон и диктовал номер жетона. Здесь телефона не было, поэтому я просто запоминал старшего в лицо. Пригодится.

— Какие документы на пляже… — начал я и осекся. Один документ у меня сегодня был. — Есть вообще-то. В нагрудном кармане. Отпустите руку — достану.

Старший кивнул своим, и мне освободили правую руку. Я вытащил карточку и протянул ему.

Таська из-за спин городовых следила за каждым моим движением.

Читал он долго. Повернул карточку к огню, глянул на просвет — и лицо у него вытянулось и застыло.

— Это откуда у тебя? — спросил он вполголоса.

— С почты, — ответил я как мог ровно. — Пришла сегодня заказным письмом, при свидетелях вскрывал. Карточка Госкомиссии, фамилия и номер там мои.

— Отпустите его, — бросил он своим, и вторая рука оказалась на свободе. Так, это уже интереснее.

Старший, держа карточку двумя пальцами, пошел к Трубецкому. Свет фонарика заплясал по строчкам.

— Никита Андреевич, тут это… — Он понизил голос, но на тихом берегу было слышно все. — Это же тот мальчонка, что рекорд поставил на Испытании. Гордость Светлогорска! Тут пятьсот баллов. Полных пятьсот. И герб, и знаки водяные — все как положено.

— И что? — Трубецкой даже не взял карточку в руки, только скривился. — Подделал. Или украл, что вероятнее.

— Голицын, Вяземский, — не оборачиваясь, позвал он своих. — Подтвердите, что эти люди мешали нам отдыхать.

Двое отглаженных переглянулись. Тот, что повыше, Голицын, пожал плечами:

— Ники, мы только приехали и, собственно, ничего еще не успели увидеть.

— Шумели детки, и довольно мило, — уронил второй, Вяземский, разглядывая наш притоптанный костер. — С гитарой. Может, ну их, а? Поехали к столу. Там водка стынет.

— Подтвердите, что эти люди нам мешали, — раздельно проговорил Трубецкой, и оба разом поскучнели и закивали.

Городовой нахмурился, заиграл желваками, решая, что делать.

— Да вы что думаете, это же он, он, наш Ромка Гончаров! — вступился Григорян. — Его даже в области проверяли, сам ли писал. Проверили и подтвердили.

— Мы пойдем в газету жаловаться, что вы рекордсмена обижаете! — крикнул Пашка. — А у меня, между прочим, день рождения, восемнадцать лет!

— Совершеннолетний, значит, — прищурившись, заметил молодой городовой. — Учтем.

— Паш, помолчи, — сквозь зубы попросила Мавриди и шагнула вперед сама. — Гражданин старший городовой, я староста нашего класса, Ирина Мавриди. Мы пили квас из бидона, костер разводили в яме, мусор за собой собрали. Скажите, что оформить и кому писать, мы все сделаем.

— Разберемся, гражданочка, кому писать, — отмахнулся тот, не отрываясь от карточки.

Про пиво Ирка просто не упомянула. Пустые бутылки давно убрали в мешки с мусором.

— Вон и пометка стоит: «Требует подтверждения». — Трубецкой ткнул пальцем в сторону карточки. — Требует. Подтверждения. Значит, бумажка пока ничего не стоит, а вы тут хором покрываете жулика. Хватит, наслушался этого бреда, достаточно! — Он повернулся к старшему. — Чего вы ждете? Забирайте всех, в отделении разберетесь, кто у них тут рекордсмен.

Старший городовой перевел взгляд с карточки на меня и замолчал. Похоже, он уже прикидывал, как все это будет выглядеть в завтрашнем рапорте.

— Разберемся по порядку, — решил он. — Документ изымаю до выяснения. Все — в отделение, там установим личности.