— Я с тобой! — тут же объявила Таська и вцепилась в мой рукав.
Она все же потянулась за моим чехлом, который был длиннее ее самой. Молодой городовой — тот, что ее толкнул, — молча отобрал гитару и бережно понес сам.
Костер за нашими спинами зашипел. Заливали, похоже, прямо из наших кружек с остатками кваса.
Нас повели через дачи к дороге, где ждал крытый служебный фургон. Шли тихо, только Гурьева шепотом репетировала, что она скажет в отделении. Кира держалась последней, отдельно ото всех. У самого фургона я оглянулся: Трубецкой стоял поодаль, на границе света и темноты, и смотрел нам вслед. Приятели что-то говорили ему, а он не отвечал.
В фургоне было крайне тесно, темно и пахло бензином. Его потряхивало на брусчатке, и кружки в чьей-то сумке тонко позвякивали на каждом повороте. Таська устроилась у меня под боком, напротив белела рубашка Пашки.
— Не, ну а красиво заканчивается день рождения, Ромыч, — сказал он в темноте. — С музыкой начали, с конвоем закончили. Такого ни у кого в городе не было, зуб даю.
— Погоди радоваться, Паш, — осадила Мавриди. — Так, слушайте все сюда. В отделении рты не разеваем, говорим по одному, а лучше — только я. Родителям расскажете потом, когда все кончится, и без художественного свиста. Наташа, тебя это в первую очередь касается.
— А чего сразу я-то, Ир?
— Того, Наташ. У тебя одно слово цепляется за другое, а потом окажется, что виноватыми выйдем мы.
— Он же предупреждал нас, — тихо сказала Кира. Я не видел в темноте ее лица, только слышал голос. — Этот, в белом. Мы посмеялись, а он не шутил.
Крыть было нечем. Не шутил.
Довезли нас быстро. Отделение Городовой службы занимало первый этаж старого дома недалеко от рынка. Внутри казенный барьер, крашеные стены и лавки, а над дежурным на разных уровнях висели портрет государя и плакат про бдительность.
Нас рассадили по лавкам, и дежурный за барьером долго переписывал наши фамилии в толстый журнал.
— Зайченко, — вздохнул Стас, когда очередь дошла до него. — Че писать-то, я вообще с краю сидел…
— Все с краю сидели, — буркнул дежурный. — Середины у вас нет, все кругом невиноватые. А потом показатели раскрываемости падают!
— Гурьева Наталья, — продиктовала девчонка и вытянула шею, следя за ручкой. — Вы разборчиво записывайте, а то потом в бумагах напутаете, я вас знаю.
— Кто бы говорил, — не поднимая головы, отозвался дежурный.
Тимур Бариев на дальней лавке вытащил свою книжечку и что-то в нее строчил, шевеля губами. Заметив мой взгляд, пояснил вполголоса:
— Записываю, что и когда было. Спросят потом — а у меня все есть.
Я лишь молча подивился. Вот же человек… с детства пишет. Интересно, кто из него получится? Журналист? Или секретарь в суде? А может и сам судья, раз класс доверил ему фиксировать все споры?
Таська села, прижавшись ко мне и не отпуская мой рукав. Бояться она, по-моему, уже перестала и теперь озорно вертела головой, осваиваясь и любопытствуя. Все-таки какой-никакой, а опыт взрослой жизни, будет чем завтра Альку удивить… ну, помимо моего рекорда.
— Ром, — с надеждой в голосе шепнула она, — а нас посадят?
— Не посадят, Тась. Успокойся. Установят личности и отпустят. Мы никому ничего не сделали.
— Жаль.
— В смысле?
— Да я, Ром, почтальоншу видела, у которой брат тут работает, — зашептала она еще тише. — Она говорила, тут кормят перловкой какой-то особенной. Вкусная очень.
— До перловки не дойдет, обещаю.
Дежурный, помягчев, вышел из-за барьера и принес Таське воды в граненом стакане. Она, посопев из гордости, все же выпила до дна.
— Ир, а скатерти-то мы на берегу бросили, — шепотом спохватился Кравец. — И бидон Пашкин.
— Завтра сходим и заберем, Дима. Если нас выпустят, конечно. — Мавриди покосилась на дежурного, и тот сделал вид, что не слышал.
Старший городовой скрылся за дверью с табличкой «Пристав», и оттуда послышался его голос, потом второй — ниже и спокойнее. Слов было не разобрать, но интонацию я узнал: подчиненный принес начальству проблему не по чину.
Потом из кабинета выглянул плотный седой пристав в расстегнутом кителе и оглядел наши лавки.
— Это которые с Косы? — спросил он дежурного, хотя других тут не было.
— Так точно. Пятнадцать душ.
— М-да. — Пристав пожевал губами. — Несовершеннолетние почти все. Родителей пока обзванивать не надо, а вот педагога или директора школы уведомить и вызвать. Живо. Из какой они школы?
— Третья школа, все ихние, — доложил дежурный, поводив пальцем по журналу.
— Вот школу и поднимай, — решил пристав. — Звони директору, пусть приедет и опознает своих. И этого… заявителя нашего пригласи. Как свидетеля.
Заявитель, как выяснилось, был уже здесь — Трубецкого привезли следом за нами, на легковой. Вот только уйти ему вежливо не дали, а сидеть тут он был не согласен.
Из коридора донесся его капризный голос:
— Я, кажется, все объяснил на берегу. Мне тут что, до ночи сидеть?
— Никак иначе нельзя, простите великодушно, — зачастил перед ним старший городовой, и голос у него сделался почти просительный. — Вы заявитель, стало быть, свидетель, стало быть, порядок требует… Пять минут буквально, Никита Андреевич, и машиной вас доставим…
— Порядок, — поморщившись, произнес Трубецкой. — Ладно. Пять минут я вам выделю, но ни секунды больше!
Он вошел и сел на дальнюю лавку, нога на ногу, глядя мимо нас. Класс уставился на него во все глаза. Гурьева набрала воздуха, но Мавриди молча показала ей кулак, и Наташа просто шумно выдохнула.
Ждали директора недолго, но Пашка успел задремать у Витька на плече, все-таки пиво дало в голову, а Таська со своей любовью к чтению изучила расписание дежурств на стене до последней строчки.
Наш директор школы, Семен Аркадьевич, ворвался в отделение в пиджаке поверх домашней рубашки и еще от дверей начал требовать:
— Так. Что случилось и почему половина моего выпускного класса сидит в отделении?
— Личности устанавливаем, — с достоинством сказал дежурный. — А вы, гражданин, кем будете?
— Директор третьей школы. Полозков Семен Аркадьевич. Этих обормотов я знаю поименно с первого класса. — Он быстро пересчитал нас глазами, нашел рядом со мной Таську — и что-то у него в лице изменилось. — А это у нас кто? Гончарова-младшая, если не ошибаюсь?
— Таисия, — важно подтвердила Таська. — Я с братом.
— Вижу, что с братом. Вся семья в сборе, замечательно. — Он повернулся к лавкам: — Ну-ка, кто мне скажет, что произошло?
Сказали все разом. Про день рождения, про фонарики, про то, как толкнули Таську, про карточку, и каждый еще от себя добавил.
— Тихо! — Директор поднял ладонь, и класс заткнулся на полуслове: выучка. — Мавриди, доложи по порядку. Одна.
— На Косе отмечали день рождения Паши Редько, — отчеканила Мавриди. — Пришел вот этот гражданин с дачи, потребовал освободить берег, мы отказались, тогда он привел городовых, назвал Ромку мошенником и пожаловался, что он надерзил. При проверке документов Ромка предъявил карточку с результатом Испытания, и нас всех привезли сюда устанавливать личности.
— Так, — уронил директор и, медленно повернувшись, посмотрел на Трубецкого. — Понятно.
Пристав дослушивать не стал и увел директора и старшего городового к себе в кабинет. Дежурный, оставшись без начальства, покосился на нас, придвинул к себе телефонный аппарат и, прикрывая трубку ладонью, стал накручивать диск.
Дверь кабинета закрылась неплотно, и через щель было слышно главное. «Гончаров, Роман», — узнал я голос директора. Потом что-то про комиссию, про область, про «лично присутствовал».
А потом директор заговорил громко, уже не сдерживаясь:
— Да весь город второй день гадает, кто он! Вот он, у вас на лавке сидит! А пометка эта стоит у всех, кто высокий результат показал, подтверждение первого августа в Новосибирске, это порядок Госкомиссии, а не подозрение! Это и не подтверждение, по сути, а что-то вроде Всесоюзной олимпиады, которая определит лучших из лучших! Там же все ведущие вузы соберутся, как на ярмарку! Государь лично приедет лауреатов своей премии награждать!
