– Значит, уронил бы, – согласился я. – И объяснялся бы за это с комиссией. А новый приемник мы с Мишей собирали бы уже вдвоем.

– А ты, оказывается, совсем не такой, каким кажешься, Рома Гончаров.

– Ох, Лен, с июня мне это говорят каждый день.

– Думаю, еще не раз скажут, – усмехнулась Пападаки.

Аня оторвалась от приемника только тогда, когда Миша выключил его сам и вытащил шнур из розетки под подоконником. Ночей на Японию, по его словам, у нас оставалось еще три.

– Миш, а после физики, может, еще кого‑нибудь поймаем? – спросила Лемешко.

– Поймаем, Ань, – пообещал Гридин. – Теперь я знаю, где и на чем ловить.

Юсупов ушел к себе, зевнув, попрощавшись и напомнив, что днем зайдет за схемой.

Миша вытянул из пролета антенну, сматывая провод кольцами на локоть, уложил все поверх ящика. Аня забрала свой задачник. До пятого этажа мы девушек проводили вдвоем. Пападаки открыла дверь, пропустила Аню вперед, а сама задержалась на пороге и оглянулась, словно проверяя, смотрю ли я ей вслед. Я смотрел, потому что полюбоваться было на что. И тут же на себя за это разозлился.

Когда вернулись к себе, Миша сунул ящик под койку, лег и минуты три молчал.

– Ром.

– Спи уже!

– Как думаешь, Ромыч, а Анька правда из‑за меня пришла?

– Нет, Миш. Ей срочно понадобился колебательный контур в двадцать минут двенадцатого.

– Я серьезно.

– И я серьезно. Спи, радиолюбитель. Через пять часов вставать.

Утром нас с Мишей разбудила Кира, постучавшая в дверь с коротким возгласом:

– Подъем, народ, семь часов!

С трудом разлепив глаза, я понял, что гридинские радиопоиски дорого мне обошлись. Голова была чугунная, а тело требовало еще хотя бы полчасика сна. А лучше три.

Зато Гридин вскочил свежий, как огурец с грядки, и, до отвращения жизнерадостно напевая себе под нос, принялся заправлять койку.

– Миш, ну как так? – просипел я, нашаривая ногами кеды. – Ты спал меньше меня, а скачешь как кузнечик.

Он заправил одеяло, любовно поправил торчащий из‑под койки угол ящика и воскликнул:

– Так день какой, Ром! Физика сегодня! Это тебе не сочинения писать!

И чего я спрашивал? С ним и так все было ясно. Физика физикой, а сиял он, сто пудов, не из‑за грядущего экзамена. Вспомнив вчерашнее, я усмехнулся, но решил догадки свои придержать и парня не дразнить.

Вместо этого умылся ледяной водой и слегка размялся, после чего более‑менее почувствовал себя человеком. Купить, что ли, у системы немного бодрости? Мысленно усмехнувшись, отмахнулся от этой мысли, а то скоро и шагу без нее ступить не смогу.

В коридоре у лестницы нас уже ждали девушки, и Аня Лемешко, увидев Гридина, просияла.

– Доброе утро, мальчики, – сказала Лена Пападаки и оглядела меня с головы до ног. – Ром, а ты чего такой помятый? Формулы зубрил?

– Вспоминал кое‑чей колебательный контур, Лен, – ответил я.

Она рассмеялась, Аня с Мишкой почему‑то покраснели, и мы всей толпой спустились во двор, а оттуда двинули к столовой.

А там… Там пахло так, что в моей чугунной голове моментально прояснилось. На раздаче давали блины! Да какие! Целые стопки ароматных, пузырчатых, с румяной каемкой по краю, а к ним подавали сметану, вишневое варенье и растопленное масло. Рядом дымился пышный омлет с ветчиной. А еще из большого блестящего бака разливали какао, и оно было настоящее, со сладкой молочной пенкой.

Я сразу взял двойную порцию всего, потому что после такой ночи организм хотел жрать. Первый блин, смазав вареньем, умял целиком, в один присест, а дальше заставил себя жевать нормально, смакуя каждый кусок. Готовили здесь как в хорошем ресторане моей прошлой жизни, только там я всегда сидел один, за столиком у окна, а здесь вокруг гудела вся наша делегация.

Под потолком тарахтел телевизор. Шло то же утреннее шоу, что и вчера, где достижения страны чередовались со светскими новостями. Вела его молодая женщина с такой ослепительной улыбкой, что все в зале нет‑нет да и поглядывали наверх. Она как раз заканчивала разговор с каким‑то седым академиком и, повернувшись в камеру, объявила:

– А всем участникам подтверждения в Новосибирске наша редакция желает удачи! Сегодня у них физика. Мы болеем за каждого, но за одного человека, вы знаете, вся страна болеет отдельно.

– Это она про тебя, Гончаров, – авторитетно сообщила Оксана Бондарь, пододвигая мне пиалу со сметаной. – Ешь давай. А то на твою заспанную физиономию смотреть больно. Ты чем там ночью занимался?

– Физикой, – соврал я, поспешно проглотив кусок, чтобы не говорить с набитым ртом. – Спасибо, Оксан.

– Красивая она все‑таки, – вздохнула Аня Лемешко, глядя на экран. – Лика Стрельцова. Моя мама каждое утро смотрит ее шоу.

– Говорят, она вообще с юга, чуть ли не из наших краев, – подхватила Оксана. – Своя, короче. Может, потому и за Ромку болеет.

– У нас вся страна своя, – хмыкнул Яша Кац, отпивая какао. – Кстати, шоу это куча народу смотрит. Я в газете читал интервью со Стрельцовой, она рассказывала, что миллионов тридцать аудитория. А батя это шоу у нас в аптеке с утра включает, чтобы люди в очереди не скучали.

На экране тем временем показали Дом Единого испытания. Ведущая Лика Стрельцова сказала что‑то теплое и вдохновляющее про «тысячу лучших умов страны», после чего пожелала их родителям крепких нервов.

Мы, тысяча лучших умов страны, отозвались понимающим смешком.

– Мои, наверное, сейчас тоже смотрят… – начала Аня, но, прикинув разницу во времени, покачала головой. – А нет, они спят еще, дома же утро на три часа позже. Получается, когда мои репортаж увидят, мы уже физику будем писать.

– Ничего, – пожала плечами Оксана. – Главное, что результаты вовремя узнают.

А за соседними столами происходило кое‑что поинтереснее утреннего ТВ‑шоу.

Столичная компания завтракала в дальнем углу, как обычно своим кругом. Вот только круг этот внезапно стал на одного человека меньше. Боря Долгоруков сидел за отдельным столом, спиной к своим, и с такой яростью пилил ножом блин, словно тот был в чем‑то виноват.

– Смотри‑ка, – вполголоса заметил Гридин, проследив за моим взглядом. – Долгорукова‑то свои за стол не пустили. Проштрафился, видать.

– Может, сам не сел, – пожал плечами я. – Нет настроения, не захотел общаться. Или за физику переживает.

– Ага, переживает, – выразительно надул щеки Мишка. – Он же вчера…

– Тихо ты, – шикнула на него Ленка Пападаки, не поднимая головы от кружки с какао. – Нашел место. Вон Лариса Матвеевна смотрит.

Что там у столичных произошло, оставалось только гадать. То ли Юсупов рассказал, как Боря чуть не угробил чужой приемник, и остальным это не понравилось, то ли ночная история вообще ни при чем, и они что‑то с Вяземским не поделили. Сам Костя, к слову, завтракал как ни в чем не бывало и в сторону Бори не смотрел. Как будто того не существовало.

Пока я размышлял, Дима Юсупов встал и подошел прямо к нам. За столом сразу стало тише, все заинтересованно уставились на парня.

– Доброе утро, – сказал он и протянул руку Гридину. – Михаил, я насчет схемы. После физики зайду, как договаривались?

– Заходи конечно, – важно ответил Миша, пожимая руку. – Только сразу предупреждаю, что схему перерисовывать не разрешу.

– Переживу как‑нибудь, – усмехнулся Юсупов и, кивнув остальным, ушел к своим.

Оксана проводила его взглядом и высказалась за весь стол:

– Ну и дела, это чего делается‑то? Столичный – и сам к нам, еще и руки жмет! Куда мир катится?

– В правильную сторону катится, Оксан, – сказал я и допил какао. – Везде есть хорошие люди, хоть в станице, хоть в столице. Ведь как говорится…

Тут я осекся, заметив, что Кира смотрит на Лену, а та на меня. У обеих были неопределенные выражения лиц, прямо‑таки загадочные, и я, взрослый человек, смутился, сбился с мысли, и Гриша Шульга невпопад договорил за меня: