– Участники подтверждения, не расходимся! – перекрыл шум голос распорядителя, и один из его помощников взял меня под локоть. – Построение на выход! Через двадцать минут в большом фойе – бал!

Я машинально свернул окно. Читать такое посреди сцены, под камерами, на виду у тысяч глаз, было нельзя: я не знал, что там увижу и справлюсь ли с собой.

Ничего, подумал я, шагая за распорядителем. Первый же тихий угол в том фойе мой.

– Лауреаты, ко мне, остальные проходят и располагаются! – Распорядитель с серебряным жезлом развернул людской поток у высоких дверей. – Не толпимся, молодые люди, места хватит всем!

Пока в зале у чаши снимали на фото и видео лауреатов, театральное фойе успели полностью переоборудовать под бал. Вдоль окон выстроились столы с угощением, у дальней стены теперь красовалась небольшая сцена, на которой деловито занимали места оркестранты.

Люстры теперь горели во всю мощь, а делегации мгновенно перемешались, и сотни выпускников, выдохнув, заговорили свободнее, чем в зале, ведь прямой эфир кончился. Снимать нас, впрочем, не перестали, и операторская пара «Первого экрана» бродила между группками молодых людей, а фотограф со вспышкой наперевес выцеливал лауреатов. В вечерний репортаж, стало быть, попадет и бал. Ну что ж, Таська будет довольна.

Папки, футляры и свидетельства помощники собрали и передали сопровождающим, оставив нам только знаки на лацканах. И правильно, а то танцевать с футляром я бы не решился. Впрочем, и с пустыми руками сие мероприятие особого энтузиазма у меня не вызывало. Откровенно говоря, я бы предпочел пересидеть все это максимально незаметно, без риска опозориться перед такой толпой, да еще и на камеру. Танцевать я в той жизни так и не научился, а на тело юного Ромки надежды было еще меньше.

К тому же у меня было чем заняться. Сообщение системы все еще оставалось неизученным, отчего любопытство разъедало меня изнутри почище любой кислоты.

Тихий уголок я присмотрел за крайней колонной у запертой гардеробной стойки. Окошко системы так и висело перед глазами свернутой строчкой, и не разворачивать его становилось все труднее.

Но, увы, не все желания в этой жизни сбываются – дойти до колонны мне не дали. Суетливые сотрудники министерства в рекордные сроки выхватили из тысячной толпы основных победителей и, не слушая возражений, потащили к дальней стене.

А там нас уже ждали.

– Теперь о порядке вечера, – начал распорядитель, собрав нас шестерых у сцены. – Церемония шла в прямом эфире, там каждая минута расписана протоколом, поэтому ответное слово там не предусмотрено. По традиции лауреаты говорят его тут, на балу, перед своими. Выступать будете по порядку номинаций, коротко и без бумажек. Справитесь. После – первый вальс, потом оркестр играет до одиннадцати. Ближе к концу вечера начнется пресс‑конференция в малом зале, об этом я объявлю отдельно.

– А кто не танцует, тому что делать? – спросил Дима Юсупов.

– Кто не танцует, тот ест, – невозмутимо ответил распорядитель. – Столы накрыты на всех. Прошу на сцену, начинаем.

Вот тебе и тихий угол. Говорить я умел и в прошлой жизни, а после того интервью на крыльце отделения Городовой службы система усилила мне этот навык. Только одно дело камера и десяток журналистов, и совсем другое – тысяча ровесников, которые пять дней сидели за теми же столами, что и я. Что я им скажу? Ребята, так и так, я читер?

Задачка похлеще той, что с серого листа Большого жюри.

Размышляя над этим, я вполуха слушал других. Пятеро до меня благодарили комиссию, учителей и друзей. Костя Вяземский говорил так гладко, что хоть в учебник этикета записывай для будущих поколений, а Вадиму Осокину в группе приазовских, смешавшихся с самарскими и уральскими, хлопали громче всех, просто потому что свой.

Последней вышла Нина Ланская и без разбега заговорила:

– Знаете, я кое‑что сегодня поняла и хочу этим поделиться. Так вышло, что дополнительную задачу по химии я не дорешала и наполовину, а она все равно принесла мне четыре балла сверх максимума. Так что беритесь за задачи, которые не успеваете решить, – это, как выяснилось, окупается.

В зале рассмеялись, Нина, не растягивая резину, пошла к спуску в зал, и кто‑то из министерских работников тут же подтолкнул меня в спину, поторапливая занять ее место. Конвейеру волнения и благодарностей простаивать не полагалось.

– Главная премия. Гончаров Роман, – объявил распорядитель.

Поднимаясь на сцену, я успел подумать, что план у меня есть только на первую фразу.

– Ребята, вы пять дней слушали чужие инструкции, так что постараюсь коротко, – сказал я, и вокруг засмеялись.

Передо мной стояла вся тысяча лучших учеников этого поколения – по крайней мере, по знаниям и характеру, без которого они вряд ли бы вообще здесь оказались.

– Я когда‑то вычитал одну мысль, уже не скажу где, – сказал я, не рискнув называть того, кого в этом мире могло и не быть. – Судить о человеке надо не по тому, как складно он разбирает чужие ошибки со стороны, а по тому, вышел ли он сам на арену. У каждого из нас эта арена была на экзамене. И каждый вышел на нее пять раз подряд, один на один с работой. Уже за это есть повод гордиться собой.

У столов перестали звенеть стаканами, и я наконец начал слышать собственный голос.

– Кому‑то сегодня повесили знак на груди. Кому‑то не хватило одного балла. Разницу между нами посчитали точно, на то и подтверждение.

Я нашел глазами уральца Степана. Он не отвел взгляда, только скрестил руки на груди.

– Вот только определяет нас не сегодняшняя строка в ведомости, а то, что мы сделаем дальше. Да, кому‑то победа шепчет: ты уже все доказал, а поражение твердит, что ты проиграл и больше ничего не докажешь. Не слушайте их. Врут оба.

В ближнем ряду стоял Боря Долгоруков, держа в руке стакан с ситро. Он смотрел на меня и хмурился, думая о чем‑то своем, и тогда я обратился к нему:

– Мы все на одном месте! Никто не хуже, никто не лучше, тут нет победителей и проигравших. Кому‑то повезло, кому‑то не очень. Но все это ерунда. Жизнь еще впереди, работа впереди, учеба, даже Луна. Никто из нас пока не знает, доберется ли до нее и кто сделает это первым. Наша настоящая арена еще впереди! И пока меня не согнали со сцены пинками за нарушение регламента, хочу сказать, что классные здесь все!

Боря перестал хмуриться и слегка улыбнулся, и тут остальные ребята рассмеялись, потом захлопали, только не так, как министру, а вразнобой, руками и голосами, и через этот шум прорезался рев Гриши Шульги:

– Ромка‑а!

Дирижер, не дожидаясь отдельной команды, поднял палочку.

Со ступенек эстрады меня перехватил Степан. За его плечом держались Витек с Лехой.

– Ловко ты про один балл ввернул, Гончаров… – проговорил он и протянул руку. – Только не думай, что я тут сижу и сопли на кулак наматываю.

– И в мыслях не было. Приемная комиссия еще пожалеет, что с тобой связалась.

– Это уж будь спокоен, – согласился Степан. – Бумаги подам туда же, куда и собирался. Не возьмут в этом году – приеду в следующем.

Я протянул ему кулак, и он коснулся его своим.

– Мировой ты мужик, Гончаров, – сказал он.

И тут раздался сигнал к танцам.

– Первый вальс! – объявил распорядитель. – Открывают лауреаты и стипендиаты!

Оркестр заиграл вступление, народ хлынул в стороны, освобождая середину зала, и мы с Осокиным с двух сторон двинулись к одной и той же цели. Кира ждала своих поодаль, серебряный знак блестел у нее на груди, и она поняла все раньше, чем мы дошли.

– Вадик, ты не обидишься? – спросила она, глядя на меня.

– Обижусь, – сказал Осокин, развернулся на каблуках и пошел к Ленке Пападаки, изо всех сил стараясь не оглядываться. Уже успевшая помрачнеть девушка расцвела так, что за Осокина можно было не волноваться: утешат быстро.