Вальс я танцевал второй раз в жизни. Первый был на собственной свадьбе в прошлой жизни, и тогда я выучил ровно три шага. Выяснилось, что этого запаса хватает, если не жадничать и не претендовать на лавры солиста балета.

– Раз‑два‑три, Ром, – подсказала Кира. – И не смотри под ноги, шагам это не помогает.

– А что помогает, Кира?

– Партнерша, – ответила она, и мы двинулись по кругу вместе со всеми. – Хорошо ты сказал про арену. Сам придумал или тоже вычитал?

– Половину вычитал, половину прожил.

– Вот и я все думаю, Ром, где ты столько успел прожить? – хмыкнула Кира, уставившись на меня спокойным взглядом, и я порадовался, что мысли она читать не умеет. – Ладно, не отвечай. Считай шаги, а то опять мне на ногу наступишь.

– Когда это я тебе на ногу наступал?

– Сейчас, – сообщила Кира, и мы оба засмеялись.

Вальс кончился, оркестр перешел на что‑то попроще, и народ задвигался свободнее. Нас, лауреатов, распорядитель собрал у сцены, потому что вдоль ряда шла великая княжна Евгения Георгиевна. Темно‑синий костюм она сменила на платье того же цвета и с каждым гостем на пути успевала обменяться парой слов.

Возле меня она остановилась.

– Поздравляю, Роман. Я обещала болеть за вас – и, как видите, не зря.

Вот он, момент. Пока не струсил, я заговорил первым:

– Ваше императорское высочество, я должен извиниться за тот вечер после разбора. Мне тогда стало дурно – внезапно и по‑глупому, до сих пор объяснить не могу. Переволновался. Это не имело к вам никакого отношения, а выглядело, наверное, именно так.

– Выглядело так, будто я пугаю вас сильнее всякой комиссии, – проговорила она, и в глазах у нее появились смешинки.

– Комиссия была страшнее. Но вступились за меня вы, а я сбежал. Некрасиво вышло. Спасибо вам. Думаю, без вас меня бы сжевали там вместе с моим разбором.

– Я вступилась не за вас, а за работу, – поправила княжна. – На открытии я на всю страну назвала вас обычным выпускником, который показал необычный результат. Должна же я была убедиться, что не ошиблась хотя бы наполовину. – Она чуть наклонила голову, с интересом меня разглядывая. – А ваши слова о победе и поражении я, пожалуй, запомню. Отдыхайте, Роман. Вечер сегодня ваш.

С остальными она говорила мимоходом, а около меня задержалась. Заметил это не я один.

– Гляди, гляди, – зашептались у столов, – около Гончарова встала…

А Ленка Пападаки смотрела на меня так, словно я только что на ее глазах достал из рукава живого голубя. Я не особо разбираюсь в женщинах, и ходоком никогда не был, но ставлю всю государеву стипендию, что только что мой рейтинг в глазах Ленки вырос вдвое.

Дальше вечер пошел своим ходом. Взяв стакан ситро, я попробовал бутерброд с черной икрой. Это была настоящая, не чета той, что подавали на банкетах НИИ у нас в две тысячи двадцать шестом.

Приазовские заняли угол у крайнего стола, туда я и отступил.

– А микрофон‑то у государя работал, – заметила Альфия Галиева. – Мы каждое слово слышали. Про теннис он тебе хорошо ответил, Рома.

– Я в этих доспехах скоро сварюсь, – пожаловался Гриша, оттягивая ворот. – Зато не споткнулся! Кира, ты видела? Ни разу!

– Видела, Гриш. Это успех почище Испытания, – подтвердила Кира, и Гриша просиял.

– Между прочим, сейчас белый танец объявят, – сообщила Люда Крамаренко, спокойно отбирая у Гриши третье пирожное. – Я слышала, как распорядитель договаривался с дирижером. Так что готовьтесь, кавалеры. Приглашать будут вас, и отказываться неприлично.

– Меня можно, я не гордый, – тут же вызвался Яша Кац. – Правда, танцевать толком не умею, но кто тут из нас умеет?

Белый танец в моей прошлой жизни назывался так же, и парни вокруг точно так же заозирались в поисках безопасного угла. Я поставил стакан и прикинул расстояние до колонны с гардеробной стойкой. Не успел.

– Белый танец! – объявил распорядитель, и оркестр заиграл что‑то плавное. – Дамы приглашают кавалеров!

Ко мне шли с трех сторон. Справа – Нина Ланская, с тем же азартом, с каким выходила на корт. Слева – высокая блондинка, кажется, из московских. И прямо по курсу – невысокая, но очень ладная черноволосая девушка, которую я видел только в очереди у ведомостей. Все три заметили друг друга на полдороге и прибавили шагу. Одновременно я увидел направившихся ко мне, но приостановившихся Ленку, Киру и Оксану Бондарь.

– Я первая шла, – заявила блондинка, останавливаясь передо мной.

– А я раньше решила, – не согласилась черноволосая. – Еще в зале. И ждала белого танца, чтобы пригласить Романа.

– Девочки, вы бы еще подрались, – рассудила Нина. – Мирить вас не возьмусь, я и сама сюда за тем же шла.

Я стоял между ними, как столб «Европа – Азия», и лихорадочно соображал, существует ли протокол на такой случай. Костя Вяземский про белый танец мне ничего не говорил.

Спор разрешился сам собой. Девушки вдруг разом замолчали, глядя мне за спину, и отступили на шаг, а высокая изобразила что‑то вроде книксена.

– Прошу простить, что пользуюсь положением, – сказала великая княжна Евгения Георгиевна, останавливаясь рядом. – Роман, белый танец. Приглашаю.

– Для меня это честь, ваше императорское высочество, – ответил я и мысленно сказал Косте спасибо за урок.

Нина только развела руками. Девушки растворились в толпе, и мы вышли на середину зала, а я спиной почувствовал, как по всему фойе к нам обернулись головы.

Танцевала княжна легко, а повороты подсказывала движением плеча, и при моих трех выученных шагах помощь была очень кстати.

– Не считайте шаги, Роман, – сказала она вполголоса, глядя на меня чуть сверху. – Собьетесь. Лучше расскажите, куда собираетесь поступать. Книжку предложений вам наверняка заполнили от и до.

– Заполнили, только выбор все равно между Москвой и Новосибирском. Решать буду дома, с семьей. Время есть – предложения действительны до двадцатого августа.

– С семьей – это правильно, – согласилась княжна. – А если спросите моего мнения, то выбирайте Москву.

– Почему?

– Знания вам дадут и там и там. Причем в Новосибирке вы получите даже больше практики. Но в жизни этого мало, вам понадобятся нужные контакты и доводы, чтобы работать над своими проектами, а не чужими. А для этого доказывать свою точку зрения надо так, чтобы от ваших доводов нельзя было отмахнуться, и этому лучше учат в Москве. – Сказано было легко, будто между делом, но вот следила она за моей реакцией при этом очень внимательно. – Людей, которые умеют считать, у страны достаточно, Роман, а вот тех, кого по‑настоящему слушают, – ничтожно мало.

Где‑то на краю сознания шевельнулась мысль о том, что эти слова я уже слышал от Кологривова. Они заодно, что ли? Додумать не успел, потому что княжна повела нас на новый круг и спросила прямо:

– И все‑таки, Роман, к чему вы склоняетесь?

– Вы правы, ваше императорское высочество. Но я обещал решить, куда поступать, вместе с семьей и нарушать это обещание не хочу. Даже ради вашего совета.

Несколько тактов она молчала.

– А вы упрямый, – сказала наконец княжна, по‑моему, с одобрением. – Это хорошо. Упрямство вам еще понадобится, причем раньше, чем вы думаете.

Через ее плечо мой взгляд зацепился за молодого мужчину у дальней колонны. Тот не шевелился и смотрел на меня в упор. Я узнал его – Никита Трубецкой. Дачник с Косы, любитель наводить порядок на чужом берегу.

Костя Вяземский предупреждал, что Трубецкой обязательно приедет на награждение. Выходит, не соврал. Оставалось понять, с какой целью приехал наш спесивый аристократ и почему не сводит с меня глаз.

Первым он не отвернулся, и вежливым выражение его лица я бы не назвал. Интересно…

– Вы отвлеклись, Роман, – заметила княжна.

– Виноват. Показалось, что увидел знакомого.

– Народу сегодня много, немудрено, – легко отозвалась она, и музыка смолкла.

Сделав шаг назад, я поклонился головой и плечами, как учил Костя. Княжна кивнула и помедлила, собираясь, кажется, что‑то добавить, но промолчала. Ее тут же окружили взрослые из гостевой части, а меня со всех сторон облепили наши.