– Это да, – просиял Гриша. – Приеду.
К Светлогорску из участников в вагоне остались только мы с Кирой. Корнеев в своем купе подбивал какие‑то итоговые ведомости, Руденко перебирала аптечку, и после трех суток гвалта тишина стояла такая, что было слышно, как в служебном купе позвякивает ложечка о стакан.
Я снял с полки чемодан Киры и поставил рядом со своим. Ясенева не возразила, только подняла бровь, а потом села напротив, глядя в окно на знакомые лесополосы. Почему‑то мы не говорили ни слова, но вот странно, молчать с ней было очень легко и даже уютно.
– Подъезжаем, – сказала Валентина Егоровна, появляясь в дверях купе. – Собирайтесь, рекордсмены. Три ночи туда, три обратно – и хоть бы один отстал, даже ни один стакан не разбили. Всю жизнь бы таких возила. Золото, а не пассажиры!
– Если поедем поступать – опять к вам попросимся, – сказала Кира.
– А вот это правильно, – одобрила проводница. – Девятый вагон, до сентября на этой нитке. Запомнили? Ну и все.
Поезд пошел вдоль пакгаузов, застучал по стрелкам, и за окном потянулись виды, которые я уже привык считать своими: водонапорная башня, портовые краны за крышами, первые акации. Я вытащил в тамбур оба чемодана, сумку и гитару в чехле с прошитым отцовским швом. Сердце колотилось непонятно с чего – уж точно не от приседаний.
Поезд сбавил ход, и за окном пошел перрон – неожиданно людный. Воскресенье, сообразил я, дачники, электрички. Вагон дернулся в последний раз и встал. Чемоданы я оставил в тамбуре, гитару перекинул за спину, сумку взял в руку. Валентина Егоровна отперла дверь, откинула площадку, и я шагнул на ступеньку…
– РОМКА‑А!
Из ниоткуда прилетел маленький, тощий и голосистый снаряд, который чуть не снес к чертям чемодан, гитару и меня самого, повис на шее и громко, взахлеб заревел мне прямо в ухо. Я уронил сумку, поймал сестру обеими руками и держал, пока она рыдала, и только глядя поверх ее макушки, пахнущей земляничным шампунем, увидел, что происходит на перроне.
А там было вот что. Поперек здания вокзала висело полотнище: «СЛАВА РОМАНУ ГОНЧАРОВУ – ПЕРВОМУ УЧЕНИКУ СТРАНЫ!» Под ним стояли люди – не десяток встречающих, а толпа, сотни человек с флажками, цветами, с самодельными табличками, на одной из которых я успел прочитать выведенное гуашью «510». Духовой оркестр, сверкая на солнце трубами, с некоторым запозданием грянул марш.
У самого вагона, оттесненные Таськой, стояли родители: мать уже плакала, отец держал ее под руку и смотрел так, что у меня защипало в глазах.
За ними махал обеими руками Витек, подпрыгивал Пашка с плакатом «ГОНЧАР – НАШ!», а где‑то сбоку немолодой грузный человек с букетом и лентой через плечо – городской голова, сообразил я по ленте – безуспешно пытался протиснуться сквозь толпу к вагону, и его оттирали точно так же, как когда‑то меня самого от списков у школьных колонн.
Толпа кричала вразнобой, каждый свое.
– Да вон же он! С гитарой который! – надрывался кто‑то сзади.
– Ромыч, мы здесь! – орал Пашка, подпрыгивая с плакатом над головой. – Ромыч!
– Ну ты дал, Гончар! – перекрывал его зычный голос Витька. – Пятьсот десять! Нет, вы слышали – пятьсот десять!
– Пропустите прессу! – пробивался сбоку решительный девичий голос. – «Светлогорский вестник»! Мне два слова от него нужно, всего два!
– Ты чего ревешь‑то, Тась, – сказал я сестре в макушку. – Я же приехал.
– Я не реву! – шмыгнула носом Таська. – Мы тебя по телевизору видели! Два раза! Тебя государь за руку!.. А ты!.. А мы!.. Мы в газете вычитали, что этим поездом, и я маме сразу сказала, что встречать пойдем все, и вся улица пошла, и оркестр!..
Она говорила еще что‑то, сбиваясь и глотая слова, оркестр гремел, толпа напирала, где‑то щелкал фотоаппарат, и решительная девушка из «Вестника» уже пробивалась к нам со своим блокнотом, а городской голова все не мог пройти, и мать протягивала ко мне руки через Таськину спину.
Государь ошибался, подумал я, прижимая к себе сестру. Купить в этой жизни можно почти все, доказано системой. Но вот этого: матери, отца, рыдающей не по делу сестренки – не было ни в одном каталоге.
Ни в этом мире, ни в том.
И цены у такого не имелось.
Конец второй книги.
