Число, кстати, было знакомое: в прошлой жизни ровно столько с меня каждый день требовали умные часы. Я смерил вагонный коридор – тридцать пять шагов в один конец. Пять раз туда‑обратно – триста пятьдесят шагов, повторить двадцать девять раз. Ничего сложного, еще бы поезд не шатало…

Так началась моя маятниковая жизнь.

К обеду на меня уже оборачивались. Соболевский, обложившийся у окна своими записями, поднял голову на очередном проходе:

– Гончаров, ты мне ритмично свет загораживаешь. Я под тебя уже считать приноровился, как под метроном. Пройдешь еще раз двести – я как раз бюджет на первый семестр закончу.

– Пройду, Марк, – пообещал я. – Даже не сомневайся.

Лариса Матвеевна на этот раз ничего не выговаривала – ходьба ее устраивала, – только на очередном круге велела сесть и выпить чаю. А ближе к вечеру посмотрела с прищуром и покачала головой:

– Я бы на вашем месте, Гончаров, сама с собой больше не спорила. Не сложилось у вас с этим.

– Поздно, Лариса Матвеевна, я уже новый заключил, – сознался я. – До самого института. И ведь знал же, с кем связываюсь…

– Теперь понятно, откуда взялся ваш рекорд, – понимающе кивнула Руденко и перешла на ты. – Упертый ты парень, Ром.

За Самарой прогрохотал под колесами Александровский мост, и Гриша, не отрываясь от окна, мечтательно вздохнул:

– Вот бы Корнеев снова конверт достал. С задачкой. Я бы теперь первым руку тянул, честно‑честно.

– Кончились для вас школьные задачки, Шульга, – отозвался Корнеев, проходивший мимо с папкой. – Других мне для вас не выдали, да и вообще, иные вас всех уже ждут задачи и… проблемы. Взрослые.

И это прозвучало почти печально.

В Саратове я нарезал круги по перрону – тридцать пять минут стоянки, но приходилось в толпе постоянно лавировать, поэтому вышло лишь тысячи три шагов чистыми.

А вокруг шумели торговки рыбой, выстроившиеся в целый ряд:

– Лещик утрешний, с садка, сама коптила! Молодой человек, да что же вы все кругами ходите – возьмите рыбки!

– Не слушай ее, студент, у нее вчерашние! У меня бери, тебе учиться – фосфор нужен!

Лещи лежали на расстеленных газетах золотыми рядами, и Лариса Матвеевна шла вдоль них, нюхая жабры с лицом таможенника. Один лещ отправился обратно к хозяйке без объяснения причин, три поехали с нами.

– Берите смело, – сказала Люда, отсчитывая мелочь. – Что Лариса Матвеевна пропустила, то уже проверено лучше всякой санстанции.

Тут же, у вокзальной почты, Яша отправил саратовскую открытку – последнюю, седьмую. Самарская ушла несколькими часами раньше.

А вечером сам собой случился концерт.

Никто его не объявлял. После ужина, когда последний общий стол был свернут, а лещи разобраны до газетного листа, Ковальчук просто вышел в коридор с расчехленной гитарой, сел у окна и заиграл. Негромко, для себя. А потом затянул одну из тех песен, что поют не слушателям, а всему миру за окном. К третьей песне в коридоре стоял весь вагон, даже Валентина Егоровна подошла на шум и осталась.

Я сходил за своей гитарой, никого не дожидаясь. Обещание есть обещание: на обратном пути, после подтверждения. Вот он, обратный путь.

Пели все, что вагон знал наизусть еще с дороги туда, и станичный перебор, который Ковальчук показывал мне в поезде, мы сыграли на двух гитарах: он вел, я держал низ. Гриша гудел вторым голосом, Аня проревела всю песню про дом от первой строчки до последней.

– Это от счастья, – объяснила она, когда песня кончилась. – Вы пойте, не смотрите на меня.

– Хорошо у тебя выходит, Гончаров, – сказала Ленка Пападаки, когда стало тихо, подсев ко мне так плотно, что наши тела соприкоснулись. – Даже обидно.

– Почему обидно?

– Потому что зря ты такой правильный, – сказала она, дерзко уставившись мне в глаза. И добавила, понизив голос: – С тобой даже пококетничать толком не выходит. Жаль, что столько дней безвозвратно потеряно… и даже вспомнить нам друг о друге будет нечего.

Сказав это, быстро чмокнула меня в губы и ушла к девочкам, гордо задрав голову, а я остался сидеть с гитарой и с подозрением, что легко отделался. Хотя, чего скрывать, юный Ромка во мне искренне жалел, что нам с Ленкой вспомнить друг о друге будет нечего. Очень жалел. До скрежета зубов.

Кира весь концерт просидела на боковом месте, подперев щеку, и не пела, а слушала. Когда народ начал расползаться по купе, она задержалась в коридоре у темного окна.

– Ты сегодня очень хорошо пел, Ром, – сказала она. – Как тогда, на Косе. Только там ты как будто чего‑то боялся, стеснялся, может, а сегодня нет. Уверенно пел.

– А ты почем знаешь, что боялся?

– Видела. Я про тебя вообще много вижу, Ром, но пока нет цельной картинки. Не складывается. Но я не тороплюсь. Сложится – сама тебе скажу, что вышло, а ты уж подтвердишь. Или нет.

– Кир…

– Спокойной ночи, Ром, – сказала она и ушла в наше купе, а я в который раз порадовался, что читать мысли она все‑таки не умеет.

К этому моменту я с запасом выполнил задание.

Обязательное задание № 4 выполнено. Осталось: 10.

А утром четвертого дня, ровно в восемь, система напомнила, что расписание у нее без выходных.

Обязательное задание № 5.

Наименование: вис.

Условие: до 23:59 выполнить сто подтягиваний. Допускается выполнение частями.

Подтягивания, ага. В вагоне, где из перекладин – только багажная полка, которую Валентина Егоровна оторвать не даст. Ладно. Дома во дворе стоял турник, и я мысленно расписался: вечером, дома. Система возражать не стала. Видимо, «до 23:59» ее все устраивало и привередничать она не собиралась.

За окном уже была наша выгоревшая, рыжая степь с лесополосами по линейке. В Батайске вагон перецепили, и, когда он снова встал у перрона, началось первое прощание – самое многолюдное: приазовцы толпой уходили в свой поезд.

Арам обнял меня так, что хрустнули кости и заныли те немногие мышцы, которые еще не болели.

– Приедешь в Приазовск – заходи к нам, – сказал он. – Мама хашламу сварит. Из молодого барашка, такой ты точно не пробовал.

Ленка Пападаки прощаться подошла последней и изящно протянула ладонь, явно рассчитывая на что‑то большее, чем простое рукопожатие, но получила именно его и рассмеялась:

– В своем репертуаре, Гончаров. Пиши, если поумнеешь.

Вадим Осокин задержался напротив меня, поправил лямку рюкзака и сказал:

– В Новосибирске увидимся, Ром. Я почти уверен, что ты выберешь его. И имей в виду, что там я тебе форы уже не дам. Ни в чем.

– А я и не попрошу, Вадик, – сказал я, и мы пожали руки.

Он кивнул и ушел, а я сообразил, что «Вадик» у меня вырвалось впервые: до сих пор я звал его только Вадимом.

Дальше вагон пустел, как вечерний пляж. В Кущевской сошел Мишка Гридин и долго тряс мне руку.

– Ты, Рома, себя береги, – наказал он на прощание. – Для науки. Ты теперь человек государственный!

– Да брось.

– В Кущевскую приезжай, Рома! – крикнул он уже с перрона. – Японию мы с тобой уже брали, у меня дома антенна втрое выше – Америку ловить будем!

В Староминской Яша Кац попрощался со всеми пассажирами вагона по очереди, как после сеанса одновременной игры.

– Все семь открыток уже в пути, – сообщил он напоследок. – Идут домой семью маленькими отрядами. – Улыбнувшись, добавил непонятно про что: – А красивая получилась партия!

Через две остановки собрался Гриша Шульга: рюкзак он уложил еще с утра и последние полчаса просто сидел на нем.

– Ром, я чего сказать хотел, – замялся он в тамбуре. – Долг за мной, помнишь? Ты не думай, я не зажал, я просто…

– Гриш, – перебил я. – Давай так. Как сможешь, так и отдашь. Мне вообще не горит, это же Долгорукова деньги. Отправишь почтой, как сможешь. Адресами‑то мы все обменялись. А лучше сам приезжай, с ночевкой. Свожу тебя на Косу, порыбачим.