Приседать я начал, едва поезд тронулся.

Наука эта оказалась сложнее, чем помнилось. В купе было тесно, в коридоре толпился народ, и я обосновался в тамбуре: пятьдесят приседаний за подход, перерыв, еще пятьдесят. На третьем подходе меня застукал Гридин, заглянувший в тамбур с кульком семечек.

– Ты чего это делаешь, Ром? – спросил он с интересом естествоиспытателя.

– Форму набираю, – выдохнул я, не прерываясь. – Студенту… фух… пригодится… фух… в институте, говорят… ф‑ф‑физкультура‑ух строгая…

– А. – Мишка подумал и встал рядом. – Давай тогда вместе, чего ты один мучаешься. Мне тоже пригодится.

До Барабинска я сделал шесть подходов. Мишка выдержал два, объявил, что для институтской физкультуры этого хватит, и вернулся к семечкам. На перрон я вышел уже на ватных ногах.

Бабка с краю стояла на своем месте, будто и не уходила никуда с прошлого раза, и копченая пелядь у нее была такая же – золотая, с прозрачной слезой на боках.

– Рыбу брать только у крайней, – распорядилась Руденко, обходя торговый ряд. – Остальных не слушайте, у них рыба лежалая. Мне Валентина Егоровна еще в тот раз целую лекцию прочитала, и как врач я с ней согласна…

А вечером был общий стол в коридоре у пятого купе – пелядь на газете, пряники Валентины Егоровны и чай в казенных стаканах.

– Хорошая рыба, – авторитетно сказал Арам, разделывая свой кусок. – Жирная. Но наша азовская все равно лучше, вы не спорьте даже.

– А как же мамина пахлава? – подначил его Ковальчук.

– А мамина пахлава еще лучше! – возмущенно отозвался Арам.

– А никто и не спорит, – отозвалась Оксана. – Только пахлаву с рыбой еще никто сравнивать не додумался. Но к чаю и правда пахлава была бы кстати.

Я досидел до девятого часа, извинился и ушел в тамбур – добивать приседания до пятисот. Последнюю сотню брал подходами по десять, держась за поручень, и в последний раз уже не встал бы, если бы не помогли узкие стены тамбура. Теперь у меня вместо ног был холодец.

Обязательное задание № 2 выполнено. Осталось: 12.

– Душевно, – сказал я стенке и пошел спать.

Наутро мне во всей полноте открылось, что такое «отвалились ноги», не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Ноги были, я их видел, но принадлежали они, судя по ощущениям, кому‑то другому, причем этот другой вчера таскал рояли на сто первый этаж по лестнице. С полки я слезал, как водолаз в костюме, по частям. Дебаф на сутки, все по тарифу, и никакой каталог тут не поможет. Хотя я малодушно подумывал заказать у системы что‑то против крепатуры.

А ровно в восемь утра чертова система выкатила продолжение своей серии издевательств.

Обязательное задание № 3.

Наименование: упор.

Условие: до 23:59 выполнить пятьсот отжиманий от пола. Допускается выполнение частями.

Полтыщи отжиманий? В поезде? Капец.

Ноги мои системе, значит, вчера сломать удалось, теперь она взялась за руки. Что дальше? Я буду кивать на скорость и две тысячи раз повторять скороговорки, пока язык узлом не завяжется? Или нужно будет пробежать пятнадцать километров в условиях поезда?

Но долг есть долг, и я, скрипя и кряхтя как старый дед, полез с полки выплачивать этот кредит. И не спрашивайте, как мне это удалось и как я объяснял это Кире. Главное, у меня получилось делать такие отжимания, которые система засчитывала.

– Опять форму набираешь, Ром? – сонно спросил Гридин, заглянув в наше купе по дороге к умывальнику.

– Набираю, Миш, – выдохнул я, не сбавляя счета. И подумал, что в голосе моем, кажется, слышится не спортивный энтузиазм, а желание убивать.

– Ты вчера ее уже набрал, я видел, как ты до купе шел. Как Валентина Егоровна с полным подносом.

За завтраком моя походка не укрылась и от Руденко. Она дождалась, пока я доковыляю до стола, и кивнула на место напротив.

– Так, Гончаров. Что с ногами? Только не рассказывайте мне, что отлежали. Такую походку я знаю: перезанимались. С чего вдруг прямо в дороге?

– Поспорил сам с собой, Лариса Матвеевна. Что к институту буду в форме. Вчера начал с ног, сегодня взялся за отжимания.

– Ноги показывайте.

Спорить с ней было бесполезно. Она помяла мне икры сильными пальцами прямо в коридоре, прощупала квадрицепсы, и я зашипел.

– Понятно, – сказала Лариса Матвеевна. – Слушайте меня внимательно, спортсмен. Форму набирают месяцами, а не за три дня в поезде. Хотите отжиматься – по двадцать пять за подход максимум, между подходами не меньше двадцати минут. Закружится голова, затошнит или заболит в груди – сразу ко мне. И никаких приседаний, пока ноги не отпустит. Все ясно?

– Ясно, Лариса Матвеевна.

– Вот и хорошо, – кивнула она и добавила: – Упрямый, как мой первый заведующий. Тот тоже сначала грыжу заработал, а потом уже спросил, как заниматься правильно.

Так у моих тренировок появилось расписание: двадцать пять отжиманий, двадцать минут отдыха. Рекомендация ноги до дома не трогать роли не играла, я при всем желании не смог бы без поддержки подняться даже со стула. К Челябинску вагон привык к этому зрелищу, как части пейзажа: поля за окном, ковровая дорожка под ногами, стук колес, Гончаров отжимается…

В Челябинске стояли полчаса. Яша Кац потратил их с толком. Открыток у него было семь – по одной с каждой большой станции, – а свой амбициозный план он исполнял с самого Новосибирска: на каждой остановке отправлять ту открытку, которая там куплена, чтобы города на картинке и штампы на марке совпали. Четыре восточные уже ушли, и теперь в синий вокзальный ящик торжественно отправилась пятая, челябинская, с каменным цветком.

– Пятая пошла, – сказал Яша с чувством исполненного долга. – Мама выложит их на буфет по порядку, как я и задумывал.

– Так ты же раньше открыток приедешь, Яша, – сказал я.

– Ну и что? Сам приехал, а привет еще идет. – Чуть подумав, он уточнил: – Даже семь приветов. И каждый со своей станции.

После Челябинска начались горы, вагон закренило на поворотах, и Валентина Егоровна прошла по коридору с объявлением:

– Через час – столб, граница континентов. Смотреть в левую сторону. И окна на перегоне не открывать.

Смотреть столб собрался весь вагон. Я проковылял к окну на все еще чужих ногах и встал рядом с Кирой; Гридин занял позицию заранее и держал наготове голос.

– Внимание, граждане азиаты! – объявил он, когда за стеклом мелькнула знакомая скала. – Приготовиться к смене континента!

Серый обелиск вылетел из‑за поворота и пронесся мимо – теперь другим боком.

– «Азия»! – торжествующе выкрикнула Оксана. – Целиком прочитала!

– А Европу, Оксан? – спросил Гриша.

– А Европа мимо проехала, – вздохнула Оксана. – Ну и пусть. Азию я теперь запомнила, а в Европе, считай, живу.

– Поздравляю, граждане европейцы, – подытожил Гридин. – Часть света у нас снова своя, а поезд все тот же.

– Ноги вот только у Гончарова остались в Азии, – негромко сказала Кира, глядя, как я перехватываюсь за поручень. – Ром, я не спрашиваю, зачем ты вторые сутки истязаешь организм по углам, как ты не спрашивал, почему я морила себя голодом по дороге туда. Но все‑таки… надолго ли тебя хватит?

– До дома доеду, Кир.

– Ага. Только смотри, чтобы из вагона тебя не выносили, – сказала она и ушла к себе.

Пятьсот отжиманий я добил после Уфы, уже в сумерках – строго по расписанию Ларисы Матвеевны, – и счетчик оставшихся заданий перещелкнулся на одиннадцать.

Утром третьего дня в пути система разбудила меня новым издевательством.

Обязательное задание № 4.

Наименование: дистанция.

Условие: до 23:59 пройти пешком не менее десяти тысяч шагов.

Десять тысяч шагов. В поезде. Что я говорил про ее чувство юмора? Накаркал. Ну, хорошо хоть не бегом.