Совсем без пригляда двор, конечно, не оставили. Дежурные с повязками ГКИ прохаживались по дорожкам парами, и один остановился у самой веселой скамейки, где под лавкой что‑то подозрительно звякнуло.

– Потише, молодые люди, – сказал он, глядя поверх голов. – Люди спят. И не мусорите.

И пошел себе дальше, не заглянув ни в один стакан, хотя, судя по лицу, прекрасно понимал, что там не лимонад. Я хмыкнул: за пять дней такое случилось впервые, чтобы взрослые люди старательно смотрели мимо.

Наши заняли лавки у своего подъезда. Корнеев ушел сдавать какие‑то ведомости, зато Лариса Матвеевна задержалась взглядом на кружке в руках у Арама, забрала ее, понюхала и вернула.

– Так, – сказала она. – Запрещать не стану, все равно по кустам разбежитесь. Но норму свою прошу помнить. У кого опыта пока нет, у того норма – ноль.

– А если норма есть, Лариса Матвеевна? – уточнил Ковальчук.

– Если есть, то откуда, Ковальчук? – повернулась к нему Руденко. – Вы же отличники, гордость страны! Ведь так?

– Конечно!

– Вот я и говорю: ноль.

Все рассмеялись и пообещали, что будут соблюдать аккуратность – никаких перегибов. Лариса Матвеевна с сомнением покачала головой, но милостиво сделала вид, что поверила, и неторопливо направилась к другой группе.

Мне в ту же минуту сунули в руки кружку. Я из вежливости пригубил. Сладкий теплый портвейн, от которого наутро трещит голова. В прошлой жизни свою норму – ноль‑пять под хорошую закуску максимум – я прекрасно знал, но тело у меня теперь было чужое, семнадцатилетнее, ни разу не проверенное. Прибор не калиброван, показаниям верить не рекомендуется. Так что я вернул кружку Шульге, решив пройтись по двору, размять ноги после автобуса.

Но далеко уйти не получилось. У фонаря между корпусами обнаружилась знакомая пара: Захар из самарской делегации что‑то оживленно рассказывал, размахивая руками, а наша Оксана Бондарь слушала и смеялась на весь двор. Заметив меня, Захар сказал ей пару слов и перехватил меня на дорожке.

– Ну че, Ромка, как твое ничего? – Он сгреб мою ладонь своей лапой и оглянулся на фонарь. – Слышь, дело есть. Мы с Оксаной вашей адресами поменялись. Как думаешь, напишет? Или это у вас в Приазовье принято просто из вежливости обещать?

– Напишет, – сказал я. – Бондарь слов на ветер не бросает. Ты только сам первым напиши, а то она же девчонка, ей первой писать будет неловко.

– О! Дельно! – просветлел Захар и хлопнул меня по плечу так, что стало ясно: свою норму он сегодня уже нащупал, а может, даже преодолел. – Ну все, иди, Ромка, а то она там мерзнет.

Я сомнением посмотрел на землячку, прикинул температуру – градусов двадцать пять, хмыкнул: Оксана, судя по смеху, не мерзла, – но спорить не стал.

Обратно пошел через гуляющий двор. Дым там стоял коромыслом: где‑то пели, где‑то горячо спорили, на дальней скамейке, кажется, уже кто‑то целовался, хотя не поручусь – в темноте было трудно разобрать, а я не приглядывался.

У нашего подъезда нестройно, но с душой вопил хор под командованием Арама, который уже до этого успел сыграть в волейбол один против всех уральских. И чуть не победил.

Мкртчян дирижировал обеими руками сразу и сам же пел громче всех что‑то протяжное про степь. Гриша гудел вторым голосом, Люда выводила сверху, и даже Альфия, самая тихая из нас, повторяла слова одними губами. Гридин с Аней сидели на дальней скамейке, причем Мишка делал вид, что слушает хор, Аня – что не замечает его крадущейся руки, и получалось у обоих плохо.

Кира сидела с краю, кутаясь в кофту, и на мой вопросительный взгляд покачала головой: все, мол, в порядке, сиди слушай. Я молча устроился рядом, не столько включаясь в веселье, сколько наслаждаясь атмосферой всеобщего безоблачного юного счастья.

Разошлись мы в четвертом часу, когда небо над корпусами уже начало сереть.

А ровно в восемь утра передо мной развернулось серое окно.

Обязательное задание № 2.

Наименование: опора.

Условие: до 23:59 выполнить пятьсот приседаний. Допускается выполнение частями.

Награда за выполнение: отсутствует.

При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.

Я полежал, глядя в потолок. Пятьсот приседаний? После четырех часов сна. Система выдержала паузу ровно до конца церемонии, вручила награду… и на следующее же утро выкатила счет за профессорскую химию. Четырнадцать заданий, значит… Первое было издевкой, второе, выходит, сойдет с меня семью потами, что тоже можно воспринять как троллинг. Или издевательство.

– А спортзал в поезде ты мне тоже предоставишь? – спросил я вполголоса.

Способ выполнения определяется исполнителем.

– Кто бы сомневался.

Ну что ж, приседания так приседания. Уже засыпая, я подумал, что это вполне неплохой вариант – в конце концов, она не заставила меня целовать княжну, бить государя по физиономии, набиваться в друзья Никите Трубецкому или голым плясать на перроне. Учитывая своеобразное чувство юмора Системы, можно считать, что мне повезло.

Наутро все корпуса гудели, и даже в воздухе ощущалось странное настроение: всеобщее дорожное возбуждение, смешанное с толикой какой‑то странной грусти – подтверждение закончилось, и каждый чувствовал, что ничего подобного в наших жизнях уже никогда не случится.

Прощаться с нами у автобуса подошли даже столичные. Нина Ланская приблизилась первой.

– Держи, Роман, – протянула она небольшой листок. – Здесь мой номер коммуникатора, ниже – сетевой адрес.

Благодарно кивнув, я убрал его в карман, чтобы не потерять. В этом коротком жесте была вся Ланская: номер, сетевой адрес и ни одного пустого слова. Ни «пиши», ни «звони» – выдала свои контакты, и все, дальше сам. Коммуникатора у меня не было, а где в Светлогорске водится сеть и как в нее попадают, я представлял смутно, но это уже мои трудности.

– И учти, я по‑прежнему хочу узнать, откуда у школьника из приморского городка без какой‑либо теннисной школы такой прием справа, – сказала Нина. – Наверное, потому и хочу продолжить общение. Не сегодня, но когда‑нибудь ты проговоришься, я в это верю. Счастливо, Роман. Первое место тебе по‑прежнему идет.

Она ушла, и ее место занял свежий и отглаженный Вяземский. Возможно, единственный человек, который проспал всю ночь.

– Уезжаешь, – констатировал Костя вместо приветствия.

Вот это кремень. Ну и натура. Какое спокойствие и хладнокровие, будто вчера ничего не случилось и помог он мне от чистого сердца. Ах да, из любви к порядку.

– Уезжаю, Костя. А ты, надо думать, летишь.

– Лечу, Ром, лечу. – Он подал ладонь, и наше рукопожатие вышло сухим и коротким. – До встречи. Не здесь, так в Москве. Мир тесен.

– Это уж как повезет, – сказал я.

Он коротко кивнул и пошел к своему корпусу. Последнее слово Костя приберег, и мы оба это знали.

На вокзал нас привезли к десяти. Перрон Новосибирска‑Главного был забит людьми: делегации разъезжались весь день, дежурные с повязками ГКИ стояли через каждые пять метров, а над головами одну за другой несли таблички областей. Корнеев построил нас у вагона и пересчитал по списку, как в первый день.

– Четырнадцать, – сказал он, закрывая папку. – Все на месте, все с вещами. Грузимся, молодые люди. Домой.

У вагона номер девять, сложив руки на груди, стояла Валентина Егоровна.

– Ну вот мы и снова встретились, ребята, – сказала она, и было видно, что ей приятно. – Проходите, размещайтесь, места ваши же. Пряники в этот раз с меня. Заслужили.

Вагон был тот же самый вплоть до царапины на двери третьего купе, и полка моя та же, и на доске у самовара знакомым округлым почерком Валентины Егоровны было выведено: «Барабинск – 15:20. Стоянка 20 мин.» . Только ехали мы теперь в другую сторону, и от этого все в вагоне казалось чуть‑чуть перевернутым.