Штраф за отказ: отсутствует.

Срок принятия решения: 72:00:00.

[Принять] [Отклонить]

Выходит, достижением система считала не сами баллы: они лежали в ведомости с восемнадцатого июня, а окно открылось сегодня, когда бумагу вывесили под гербом. Ей нужно было, не чтобы я решил задачи, а чтобы это признали публично.

Потом я кое-что осознал и присвистнул: награда! За все наше знакомство система умела только брать, а тут предлагала вернуть. Девятнадцать часов того самого сна — весь долг, который я досыпал по выходным. Считай, предлагали снять дебаф.

«Порядок применения?» — спросил я. Система ответила одной строкой, что резерв погасит последствия недосыпа для организма, но спать все равно надо.

А просила за это мелочь: выйти к газетчикам, назваться и прикрутить к цифре имя и лицо.

Зачем системе моя известность, я так и не понял. Самое удобное объяснение — реклама: довольный клиент на виду полезен любой лавке. Только светиться мне предлагали перед людьми, которые про эту лавку не знают и не узнают. Реклама без вывески — такой не бывает…

Ладно, у системы свои резоны, разберусь потом. К тому же первого августа в Новосибе меня ждали люди, которые профессионально не верят в чудеса. К ним приезжать готовой телезвездой не стоило. Представив, какое внимание привлечет это ко мне, я поежился. Не-не, пока ну его на фиг. Особенно если я облажаюсь и провалю подтверждение.

— Отказываюсь, — тихо сказал я вслух.

Задание отклонено.

Персональные предложения: пересмотрены.

Благодарим за обратную связь.

Слово «пересмотрены» я понял так, что в следующий раз мне выкатят цену подороже. Или предложат что-то другое.

Ну и пусть. Торговаться с лавкой, которая берет плату памятью и недугами, мне хотелось меньше всего.

Погасив свет, я подошел к окну. Двор не спал: у гаражей горел фонарь, кто-то перебирал гитарные струны, у второго подъезда смеялись. Город праздновал победу своей школы.

А у меня зачесались руки вытащить гитару и попробовать сыграть что-то из своего прошлого мира.

И тут меня накрыло воспоминанием. Я его не заказывал… хотя вру, потому что понятно, откуда оно взялось.

Последней моей осенью там, в НИИ, мне исполнилось сорок пять. На доске объявлений у проходной тогда повесили машинописный листок «Поздравляем с юбилеем!», а снизу напечатали мою фамилию с инициалами — между графиком отпусков и приказом об экономии электроэнергии.

Торт тогда я купил сам, в кулинарии напротив, потому что у нас так было принято. Коллеги съели его за пятнадцать минут, расписались по кругу в открытке и разошлись по своим совещаниям, а вечером я сидел дома с доставленным суши и бутылкой хорошего вискаря и объяснял себе, что люди просто заняты: ноябрь, квартальный отчет, у всех семьи. И неважно, почему я праздновал день рождения в одиночестве. Сейчас неважно.

Дело в другом. Имя у меня там было, висело на доске, черным по белому, с инициалами, а вот людей рядом как-то не нашлось.

Теперь все вышло наоборот. Город гулял в мою честь, за стенкой мать пересказывала отцу новости про чужую девочку-рекордсменку, и не хватало празднику только одного — меня.

Я слушал чужую гитару и прикидывал, какой из двух вариантов честнее. Выходило, что этот: тут хотя бы радовались по-настоящему, вон как смеются у подъезда.

Лег я рано, но поспать мне не дали: в начале одиннадцатого со двора свистнули раз, потом, уже настойчивее, второй.

Выглянув, увидел двоих. Внизу, в свете фонаря, приплясывал Пашка, за его спиной отсвечивал Витек.

— Ромыч! — громко зашипел Пашка. — Спишь⁈ Айда к первой школе! Там прессы понаехало — твоего тезку осаждают!

— Какого еще тезку? — не понял я.

— Тезку! Гончарова! — давясь смехом, воскликнул Пашка. — Журналистам кто-то шепнул, что рекордсмен — какой-то Гончаров. Они по адресному столу искать кинулись, а Гончаров из выпускных на весь город один… вернее, два! Но ты не в счет, Ромыч, не обижайся: ну кто на тебя подумает? Вот они и накрыли того, из первой школы. Хорошиста, е-мое! Он к окнам не подходит, мамка его городовым грозится, соседи ведрами с водой пугают… Идем, там же кино натуральное!

Мы пошли. Идти было два квартала, к двухэтажным домам за Портовой. Толпу мы услышали раньше, чем увидели: у крайнего подъезда под фонарем стояли две редакционные «Волги» с картонками «Пресса» за стеклом и фургон с антенной.

Человек десять с блокнотами и фотоаппаратами топтались под окнами второго этажа, а вокруг кольцом устроились зеваки: с семечками и колясками, кое-кто в тапках на босу ногу.

Свет на втором этаже был погашен, окна закрыты, только одна занавеска изредка вздрагивала.

— Роман! — закричал снизу бойкий парень с микрофоном. — Два слова для области! Страна должна знать своих героев!

— Ро-ома! — протянула женщина с фотоаппаратом. — Ну что же ты прячешься⁈ Страна тобой гордится!

Занавеска вздрагивала и замирала. Зеваки давали советы.

— Да выйди ты, сынок, не съедят! — крикнули от колясок.

— Сиди, Ромочка, не высовывайся! — возразили с лавочки. — Завтра сами уедут!

Витек рядом со мной помирал со смеху, а Пашка предрек, что журналистов вот-вот окатят водой из ведра.

А я стоял в заднем ряду, в темноте, среди чужих плеч и лузганья семечек, и смотрел на темные окна незнакомого хорошиста.

Пресса стояла под окнами и выкрикивала не мое имя.

Вернее, мое, но другого человека.

Зевак тем временем прибывало. Подтянулись двое с раскладными стульями, устроившись с краю, как на рыбалке. Бабка в первом этаже приоткрыла свое окно и молча поставила на подоконник ведро так, чтобы все видели.

В толпе между тем шел свой разговор.

— Я его знаю, — сообщила тетка с бигудями под косынкой. — Тихий мальчик, воспитанный. Мама его в регистратуре работает. Сразу видно было, что далеко пойдет.

— Чего ж тогда прячется, раз далеко пойдет?

— А ты бы не прятался? Пятьсот баллов взял парнишка! Сам небось в шоке! Это ж теперь вся страна на него смотрит. Тут спрячешься, как же!

— Не похож он на рекордсмена, — усомнился мужик с велосипедом, который так и стоял посреди толпы, не решаясь ни уйти, ни остаться. — Я этого Гончарова с детского сада знаю. Обыкновенный пацан.

— А какой тебе нужен? С двумя головами? Гении, они всегда обыкновенные, — подняв указательный палец, назидательно сказал дед в кепке. — Это дураки заметные.

Мужик с велосипедом подумал и спорить не стал.

К толпе тем временем подошла старушка с палочкой, огляделась и по старой советской привычке деловито спросила у тетки с бигуди:

— А чего дают-то?

— Да ничего не дают, баб Нюр. Рекордсмена показывают.

— А-а, — разочарованно протянула старушка, но осталась. Раз уж дошла, чего теперь уходить.

У фургона с антенной, привалившись к дверце, курил шофер. Единственный человек на всей улице, которому происходящее было до лампочки: он свое уже отработал, а сверхурочные, судя по недовольному лицу, ему никто не обещал.

— Роман! — не сдавался парень с микрофоном. — Одну минуту, и мы уезжаем! Слово даю!

— Врет, — определил Витек со знанием дела. — Кто ж после одной минуты уедет.

И тут в окне на втором этаже зажегся свет. Толпа разом выдохнула. Занавеска дернулась в последний раз и уехала в сторону, за стеклом мелькнула белая майка, а через полминуты щелкнул замок подъезда.

На крыльцо вышел парень. В майке, трениках и тапках на босу ногу, с заспанным лицом и примятым затылком. Постояв под вспышками, он поморгал и сказал:

— Ну, раз уж вы мне не верите и не даете поспать… Спрашивайте, чего вам надо. Только тихо, у нас тут люди спят. Пытаются, по крайней мере.

Вспышки захлопали со всех сторон. Толпа подалась вперед, и меня потянуло вместе с ней.