— Роман, как вам удалось⁈ — первым успел парень с микрофоном. На кубике микрофона белели буквы «Приазовск ТВ».

— Что удалось? — не понял тезка.

— Он еще спрашивает! — восхитилась женщина с фотоаппаратом. — Скромный какой!

— Да послушайте вы. — Тезка поднял ладонь, призывая к тишине. — Я вам уже говорил и еще раз скажу. Я другой Гончаров. Нас в городе два выпускника Гончарова, понимаете? Я из первой школы. А комиссия, между прочим, в третью приезжала. Вот и считайте.

— Конечно, другой, — согласилась женщина с фотоаппаратом, щелкнув затвором. — Таких, как вы, Рома, больше и нет!

Толпа засмеялась, довольная. Логика у нее была своя и непробиваемая.

— А второй Гончаров тогда кто⁈ — крикнули из задних рядов.

— Не знаю я его! Троечник какой-то!

— Ну вот, — подытожил дядька в пижамной куртке, — сам все и сказал. Троечник у нас, выходит, отпадает. Остаешься ты, Рома, как ни крути.

Я хмыкнул. Стоило признать, аргументация у пижамного дядьки была железная — против нее и комиссия бы не устояла.

— Роман, сколько часов в день вы занимались? — спросила девушка с блокнотом, пробившись вперед.

Тезка почесал примятый затылок.

— Ну… занимался. Как все занимаются, так и я.

— «Как все»! — повторил парень с микрофоном в микрофон, со значением подняв палец. — Слышали? Как все! А результат какой получился?

— Обыкновенный у меня результат! — Тезка повысил голос и тут же его понизил, оглянувшись на окна. — Обыкновенный. Хороший, но обыкновенный, ясно вам?

— То есть пятьсот баллов вы подтверждаете?

— Да ничего я не подтверждаю!

— А правда, что первого августа вас ждут в Новосибирске? — перекрыл общий гул парень с микрофоном. — На всесоюзном подтверждении?

— Где меня ждут⁈ — Тезка посмотрел на него, как на говорящий шкаф. — Каком подтверждении?

— Все слышали⁈ — Парень с микрофоном развернулся к камере, сияя. — Комментировать отказывается!

— Да я не отказываюсь, а не знаю, о чем вы!

— Конспирация, — с уважением произнес дядька в пижамной куртке. — Государственное дело, тут не забалуешь.

— А куда поступать собираетесь? — спросили от «Волги».

— На экономический я собираюсь! — с вызовом ответил тезка, но конец фразы смазал: — Собирался…

— А теперь, значит, планы изменились? — понимающе уточнил парень с микрофоном. — После таких-то баллов?

— Да не мои это баллы! Сколько можно⁈

— Ну не скромничайте. С такими баллами — и на обычный экономический? — удивился парень с микрофоном и покачал головой, приглашая толпу оценить.

Толпа оценила и поддержала гулом.

— И все-таки, Роман, можете назвать свой результат? — прищурилась девушка с блокнотом.

Тезка открыл рот… и закрыл.

— Не могу, — выдавил он наконец. — Не положено по регламенту.

Что тут началось! Вспышки захлопали со всех сторон, зеваки загудели, дядька в пижамной куртке торжествующе хлопнул себя по колену: «А я что говорил!» Слово «регламент» сработало лучше любого признания: раз молчит по закону — значит, есть что утаивать.

Я стоял в задних рядах и понимал этого парня, как никто в этой толпе. Он говорил чистую правду, и она не работала. Совсем недавно я сам сидел перед тремя серьезными людьми, которые смотрели на мои чистовики и не верили. Мне тогда хоть дали задачи порешать. Ему и этого не светило.

Дверь подъезда открылась второй раз, и на крыльцо вышла женщина в халате и накинутом на плечи платке — мать, судя по тому, как тезка сразу ссутулился.

— Ромочка, иди домой, — велела она, а сама подвинулась к микрофону и встала поудобнее. — Товарищи, ну что же вы ночью-то. Приходите завтра, по-человечески… Сына мне только не захвалите: он у меня с детства к знаниям тянулся, все сам да сам, бывало, сидит до ночи…

— Мама!

— А баллы, товарищи, мы не разглашаем, — закончила она с достоинством. — Не положено нам.

Вот это школа, восхитился я. Ни слова вранья, между прочим: не разглашает и не положено. А лицо при этом такое, что хоть сейчас на плакат про счастливую семью рекордсмена. Ну а чего бы не погреться в лучах славы?

— Понимаем! — с уважением загудели журналисты. — Все понимаем!

— Женщина правильно говорит! — поддержала тетка с бигуди. — Ишь, налетели на ребенка. Ему отдыхать надо, ему всю нашу область защищать!

— Кого защищать?.. — начал тезка и махнул рукой. — Ничего вы не понимаете…

Но его уже никто не слушал, потому что женщина с фотоаппаратом уже снимала мать, парень с микрофоном наговаривал в свой кубик что-то бодрое про «скромную семью героя», а девушка с блокнотом строчила, не поднимая головы.

— Все, товарищи, все! — Мать тезки замахала руками, как на кур. — Утром приходите! Рома, домой!

— Да иду я, мам…

У самой двери он обернулся. Постоял, поискал глазами по толпе, словно надеялся высмотреть в ней кого-то, и сказал уже без всякой надежды, в пространство:

— Я другой Гончаров. Другой. Запишите хоть кто-нибудь.

Записывать не стал никто.

Зато бабка в первом этаже сочла программу вечера исчерпанной. Окно распахнулось шире, и ведро выплеснулось точно под ноги переднему ряду. Народ с визгом прыснул в стороны, парень с микрофоном спас свой кубик, вскинув его над головой, а дядька в пижамной куртке засеменил к соседнему подъезду, бросив раскладной стул.

— Расходимся, граждане! — крикнула бабка в образовавшуюся пустоту. — А то второе ведро принесу, уже с холодной!

Пресса намек поняла. Захлопали дверцы, «Волги» одна за другой развернулись через газон, а парень с микрофоном, отступая к фургону, успел наговорить финал репортажа. Что-то вроде город, мол, спит, но городу есть чем гордиться.

Сказано было красиво, придраться не к чему, но насчет «спит» я бы поспорил, потому что зеваки расходились неохотно, вполголоса доспаривая. Двое с раскладными стульями уходили последними, унося инвентарь под мышками, а брошенный пижамным дядькой стул так и остался стоять посреди двора, как единственный свидетель, готовый дать показания.

Обратно мы шли через спящие дворы, и Пашка захлебывался от впечатлений, размахивая руками за всех троих:

— Не, ну ты видал, а⁈ «Второе ведро принесу»! Ну бабка, ну дает! Это ж надо, а! А мамаша-то, мамаша! — И передразнил ее: — «Не разглашаем»! Да у этого другого Гончара сто пудов больше четырехсот с роду не было, у хорошиста этого, мне пацаны с первой говорили!

— Тише ты, — попросил Витек, оглянувшись на темные окна. — Люди спят.

Некоторое время шли молча. Потом Витек, до этого о чем-то думавший, проговорил, растягивая слова:

— Допустим, это не тот Гончаров. Но и то, что это Ромыч, тоже вряд ли. Тогда что? Получается, что не Гончаров это никакой, а та же Ясенева. Вот и вся разгадка, кто-то там напортачил или неправильно понял. А другой Гончар этот… Ведь если он так и будет молчать про баллы, то все и поверят, что он. Регламент этот всех устраивает, соображаете? Журналистов устраивает, мамашу его тоже… Всех, короче, кроме него самого. Ну, тут он молодец, конечно, не стал важничать.

— Побереги голову, Витек, — посоветовал я. — Она тебе на экзаменах пригодилась, пригодится и еще, когда в универ будешь поступать.

— Не, ну а чего… — сказал он и продолжил развивать идею про ошибку.

Пашка тем временем додумал какую-то свою мысль и толкнул меня локтем:

— Ромыч, а прикинь, они бы к тебе так приперлись и начали под окнами орать, а? Ты бы чего делал?

— Спал бы, — ответил я. — У меня совесть чиста, а у бати смена в семь.

— Не, ну а если серьезно?

— А если серьезно, вышел бы и спел им что-нибудь.

— Чего-о? — Пашка аж остановился. — Ты и петь умеешь, что ли? Ты извини, братец, но как ты поешь, мы всем классом…

— Рот закрой, — пихнул его под ребро Витек. Потом похлопал меня по плечу: — Нормально ты поешь, Гончар.

Дальше шли молча, но у нашего подъезда Пашка вспомнил главное и придержал меня за рукав:

— Ромыч, слушай, чуть не забыл! У меня ж послезавтра день рождения, в субботу! Придешь? Наши все будут, я полкласса позвал. Витек вон будет.