Первый куплет я вел вполголоса, для себя одного. На словах про тишину над головой умолкли последние шептавшиеся, а к припеву я поднял голос в полную силу:

— Я свободен, словно птица в небесах! Я свободен, я забыл, что значит страх!

Допев, я приглушил струны ладонью и только тогда поднял глаза. Толпа молчала. Женщина в платке стояла, прижав обе ладони к щекам, у девицы с диктофоном блестели глаза, и даже оператор высунулся из-за камеры.

А потом крыльцо взорвалось: хлопали журналисты и зеваки, хлопал, отставив микрофон, звукач с фургона. Соболев в дверях хлопал так, что с него чуть фуражка не слетела, пока дежурный его не одернул.

— Как называется песня⁈ — прокричала журналистка сквозь аплодисменты.

— «Я свободен», — сказал я.

Секунду она смотрела на меня, потом на вывеску отделения Городовой службы у меня над головой, потом опять на меня.

— Совпадение, — развел я руками и улыбнулся. — Но какое удачное, да?

Хохотали даже городовые.

— А чья это песня? — не унимался парень с блокнотом. — Никогда не слышал. Кто ее написал?

— Валерий Александрович Кипелов, — ответил я. — Познакомились с ним однажды в дороге, попутчиками оказались. Он ее и напел.

— Никогда не слышал…

Конечно, не слышал. Да, самые заметные расхождения в истории случились в 1991, но ведь это очевидно, что точка бифуркации произошла куда раньше. И затронуло это весь мир, не только нашу страну, судя по несимметричному развитию технологий и странной политической системе. Что ж, и с этим я буду разбираться отдельно, потому что той сжатой информации, что я усваивал в виде ответов на вопросы Испытания, явно недостаточно для того, чтобы понять все предпосылки. Это для местных они само собой разумеющиеся, а для меня, знающего как могло быть иначе, совсем нет. К примеру, и это нужно было еще перепроверить, я только сейчас осознал, что здесь не было ни полноценного Афгана, ни Чернобыля!

Тем временем парень записал имя автора песни, а я удовлетворенно хмыкнул. И ведь не соврал ни в чем, если разобраться. Просто умолчал о том, где была та дорога и когда.

На этом все закончилось. Директор строго наказал идти домой и оставил нас. Мы распрощались с одноклассниками и пошли с Таськой к себе.

Уже на углу нас догнала журналистка.

— Роман, спасибо! Сюжет выйдет уже в утренних новостях. — Она замялась, а потом махнула рукой: — Скажу как есть. За такое интервью мне в редакции руки целовать будут. Удачи вам в Новосибирске!

Система задание пока не засчитала. По всей вероятности, нужно ждать, когда материалы выйдут и проявит себя загадочный рейтинг одобрения зрителями. До тех пор я выкинул это из головы.

Поодаль, у фонаря, стояла Кира. Она подошла сама.

— Неплохо, Гончаров, — оценила она. — Набрал пятьсот баллов, уверенно раздаешь интервью, еще и песни сочиняешь и поешь. Что у тебя дальше по программе?

— Дальше Новосибирск, — пообещал я. — Приезжай, увидишь своими глазами.

— Я-то приеду. — Кира чуть улыбнулась. — Ты сам там не потеряйся, звезда экрана. Веди сестру домой, она на ходу спит.

И она ушла по улице одна.

Домой мы брели по спящему городу, и Таська висела у меня на локте, отчаянно зевая.

— Ром, — пробормотала она, — а ты завтра знаменитый проснешься, да?

— Боюсь, что да, Тась.

— Тогда я завтра за хлебом вместо тебя схожу. Один раз. А потом не задавайся.

Домой мы добрались во втором часу, и на пороге нас встретила мать с таким лицом, что я приготовился к самому худшему.

Но Таська с ходу, еще с порога, выпалила:

— Мам, у Ромки пятьсот баллов, он самый лучший, нас в отделение городовые забирали, а потом все извинялись, а он телевидению интервью давал!

И худшее отменилось, потому что мать просто села на табуретку в прихожей и заплакала. На шум пришел сонный батя, обнял мать и погрозил мне кулаком. Превентивно.

Потом был чай до трех ночи. Карточка с результатом Испытания ходила по кругу: мать вертела ее так и сяк, смотрела на просвет, находила золотую подпись государя и начинала верить, потом переставала и начинала заново.

Отец взял карточку один раз, прочитал, положил на скатерть и больше к ней не притрагивался, только смотрел. А когда мать в десятый раз спросила: «Ромка, ну как же так, ты же нам говорил, что набрал триста девяносто семь?» — я сказал правду:

— Чтобы не сглазить, мам. И чтобы ты месяц не тряслась, пока проверки шли. Ну и вообще, ты бы не поверила, обвинила бы меня в жульничестве и вообще во всех смертных грехах и из-за этого еще больше расстроилась бы. Я тебя знаю.

— Да, мам, мы тебя зна-а-а-ем, — протянула зевающая Таська.

— Дурак ты, Ромка, оба вы дураки, — засмеялась мать, но потом снова заплакала, теперь уже от обиды и от счастья сразу. — Я бы тряслась, да. Но я бы с удовольствием тряслась!

Отец просто все время теребил мои вихры, обнимал и молчал. Уже за полночь он вышел на балкон, постоял там по привычке, но без папирос, после чего вернулся и, проходя мимо, сжал мне плечо. В общем, проявил просто-таки вулкан эмоций.

А потом мы все разошлись спать, причем Таську мне пришлось отнести в комнату.

Кто бы меня донес, потому что стоило опустить голову на подушку, как я вырубился намертво.

Дорогие читатели, это автор. Последние дни после каждой главы такой вал отрицательных отзывов, что аж руки опускаются. Складывается ощущение, что книга не удалась. Если вам хоть чуточку нравится, дайте знать, пожалуйста.

Проснулся я от того, что в коридоре гремел голос матери. По обрывкам фраз выходило, что она уже давно висела на телефоне и сдаваться не собиралась.

— Да, Зоя! Пятьсот! Пять-сот! Полных! Да не кричи ты так, я и без того оглохла!.. Что значит «врешь»? По телевизору с самого утра показывают! И в газете, соседка божится, напечатано!

А я лежал, смотрел в потолок, и в голову почему-то лезли мысли не про телевидение или карточку Испытания, а про Никиту Трубецкого. Один недовольный господин с дачи изволил пожаловаться, и целый наряд городовых поехал на Косу собирать школьников.

Вопрос, который я вчера так и не успел додумать, никуда не делся. Откуда? Откуда в Союзе аристократы с громкими фамилиями? Когда они вообще успели народиться?

Уж как-то не сходилось это с тем, что я зубрил перед Испытанием по новейшей истории.

Вчера на крыльце меня кольнуло, что парень с блокнотом не слышал про Кипелова. Ладно бы про песню — про самого Кипелова, начавшего выступать еще в восьмидесятые. В те годы уже гремели и «Лейся, песня», и «Поющие сердца», и «Ария», где он был вокалистом…

Выходит, наши миры разъехались не в девяносто первом, а раньше. И разъехались целиком, всем земным шаром, отчего и технологии отстали. То-то здесь при лунной программе народ ходит с кнопочными коммуникаторами, доступными далеко не каждому. Словно общество пошло развиваться не в угоду потребителю, а на пользу всего человечества.

Мысль засела занозой, так что, пока мама обзванивала родственников, я сходил к Таське за ее учебниками и книгами. Были у нее всякого рода энциклопедии, включая «Мою страну». И вот оттуда-то я, вернувшись в кровать, выловил много интересного. Картинка, как ни странно, сложилась.

Перелом в этом мире начался, похоже, с самого обычного дня.

Конец восемьдесят второго: новый генеральный секретарь, дисциплина и борьба с приписками. У нас от Андропова остались одни анекдоты о том, как днем в кинотеатрах ловили прогульщиков и спрашивали, почему не на работе. Здесь начиналось с тех же облав, а кончилось иначе. Прожил он и тут недолго, только перед смертью успел то, чего не успел у нас. Собрал свой последний пленум и оставил после себя не одного преемника-старика, а целую обойму пятидесятилетних реформаторов. Судя по тому, что имена их были мне неизвестны, собирал толковых, с программой на десять лет вперед. Эти фамилии я к экзамену зубрил списком и забыл на следующий день. А вот программу вообще не учил и теперь с интересом проглатывал пункт за пунктом в энциклопедии.