— Жалко, — вздохнул я. — Человек всем подряд повторял, что он не тот Гончаров, а его все равно поздравляли и требовали дать интервью. А теперь еще и, судя по вашему вопросу, его же в этом обвинят. А он, между прочим, ни разу никому не соврал, такое не всякий бы выдержал. Дайте ему теперь выспаться, он это заслужил.

По толпе прокатился смешок, и я краем глаза заметил, как из дверей отделения выглядывает дежурный, а за ним — молодой городовой Соболев. Слушали.

На крыльцо, застегивая пиджак, поднялся Семен Аркадьевич и встал у меня за плечом. Тихо спросил:

— Рома, прогнать их?

— Не надо, Семен Аркадьевич, я поговорю.

— Хорошо, — крякнул он и обратился к прессе: — Я директор его школы и, как педагог, обязан присутствовать. Спрашивайте, только недолго, время позднее.

— Скажите, Роман, — влез парень с блокнотом, — а как вообще так вышло? Мы про вас уже поспрашивали, а вы ведь, простите, троечником были. Троечник… и вдруг набрали пятьсот баллов! Согласитесь, в это трудно поверить.

Вопрос был с подковыркой, но я его ждал. С этого, собственно, начинали все, от Черкасова до областной комиссии. Вернее, даже я с этого начинал, готовя спектакль в черновиках, разве что не думал о рекорде.

— Соглашусь, — кивнул я. — Мне и самому до сих пор не верится.

— И как же вам это удалось?

— Знаете, у троечника есть преимущество. От него никто ничего не ждет, а потому готовиться ему никто не мешает. Вот я и готовился. Днем и ночью, весь последний месяц до Испытания, без выходных. Спросите мою сестру, она вам расскажет, как я ночами сидел над учебниками.

Таська рядом важно кивнула.

— То есть списать вы не могли? — надавил парень с блокнотом. — Или, скажем, узнать задания заранее? Вы поймите правильно, вопрос задаю не я, вопрос задает весь город.

— Молодой человек! — начал закипать Семен Аркадьевич, но я тронул его за рукав, мол, я сам отвечу.

— Тогда отвечу всему городу, — заговорил я громко, чтобы услышали в задних рядах. — Уж не знаю, как других проверяли, а меня проверили по полной. Сначала комиссия работала у нас в школе: подняла журналы за три года, прошла по каждой моей закорючке. Потом мне пришла повестка, и я поехал в область. Там я отвечал на вопросы экспертов по всем предметам, устно и письменно, под протокол. Ну и работы мои сверяли по акту, с описью. Проверили и подтвердили, что результат мой. А сегодня мне прислали еще и карточку.

— А покажете нам? — подалась вперед журналистка.

Вытащив карточку из нагрудного кармана, я поднял ее над головой. Вспышки защелкали очередями, оператор подобрался с камерой вплотную, а я стоял с поднятой рукой и чувствовал себя полным дураком.

— Пятьсот из пятисот! — прочитала вслух девица с диктофоном. — С ума сойти, и правда пятьсот!

— Роман, а расскажите про себя, — попросила журналистка. — Кто ваши родители? Кем вы хотите стать?

— Родители у меня обыкновенные и самые лучшие, — объяснил я. — Мама в больнице работает, в процедурной, отец — крановщик в порту. Узнают про это интервью — мне попадет за то, что поздно домой пришел, и поделом. Мне ведь теперь к подтверждению готовиться нужно. А стать хочу инженером. Я на отцовский кран с детства смотрю и знаю, сколько такая машина на себе держит. Страна вон какая у нас строится: современные порты, мосты рекордные, лунная база планируется, и все это кому-то надо придумывать, ставить и чинить. Хочу, чтобы и мой вклад в этом был. Куда поступать, пока не решил: первого августа в Новосибирске, говорят, все вузы страны соберутся, вот там и посмотрим, кто кого выбирать будет.

Семен Аркадьевич крякнул у меня за плечом, но смолчал, только глаза у него заблестели.

— А Кира Ясенева? — выкрикнул из задних рядов долговязый парень с фотоаппаратом на шее. — Второй результат в городе — у вашей одноклассницы! Что вы об этом думаете?

— Кира Ясенева — сильнейшая выпускница Светлогорска, и ее четыреста восемьдесят шесть баллов никого не удивили, в отличие от моих пятисот. Первого августа мы оба будем в Новосибирске, так что светлогорчане могут болеть сразу за нас двоих. А остальное спрашивайте у нее самой, Кира точно ответит за себя лучше меня.

— А девушка у вас есть? — выкрикнула девица с диктофоном.

Открыв рот, я понял, что сказать мне нечего. Ну, то есть сказать просто, что нет, слишком скучно, а мне нужно чертов рейтинг одобрения зарабатывать. Так что я решил пошутить:

— Пока все мои мысли только об учебе, ну а девушки… а девушки…

Я сделал вид, что подбираю слово, и толпа опять засмеялась, хором выкрикнув:

— Потом!

Дальше вопросы посыпались один за другим: про школу, про учителей, про пробник, про то, что я чувствовал, когда у школы увидел обнародованные результаты, и страшно ли было вскрывать конверт с карточкой. Я отвечал, стараясь не повторяться и никого не забыть, щедро раздавая благодарности за помощь и поддержку учителям, одноклассникам, лично Семену Аркадьевичу и, конечно, родителям.

— Э… Еще кое-кого забыл… — Я заозирался, скрывая улыбку, потому что видел, что Таська вот-вот разревется. — Ах, ну да! — Подхватив сестренку так, что она взвизгнула и чуть не уронила чехол с гитарой, я объявил: — Но самое большое спасибо моей сестре Таисии, которая на время подготовки взяла на себя все мои домашние обязанности!

— Да! — облегченно выдохнула Таська в микрофон, когда я ее отпустил. — Все!

Таймер системы показывал, что пятнадцать минут я уже отвыступался, интервью шло заметно дольше, но останавливаться пресса не собиралась. Сто пудов перебор, ну и ладно: за перебор, думаю, не штрафуют.

И тут вперед протолкалась немолодая женщина в платке, не журналистка, а просто так, из зевак — их много уже столпилось.

— Сынок, — сказала она, — а правда говорят, что ты этой весной утонул? Соседка моя божилась: утонул, мол, совсем, еле откачали. А теперь вон чего. Как же так?

Толпа притихла. Таська стиснула мою ладонь так, что пальцам стало больно, и я накрыл ее руку своей.

— Правда, — сказал я, помолчав. — Тонул. В конце мая. Спасли, откачали, спасибо людям. А что было потом, объяснить проще простого. Знаете, когда полежишь на самом краю, начинаешь считать время по-другому. Каждый день чего-то стоит, и тратить его на ерунду жалко. Вот я так прикинул, чего хочу от жизни, и понял, что хочу не просто прожить ее, а прожить достойно. Так, чтобы страна гордилась. А для этого начать нужно было с подготовки к Испытанию. Ну, я и засел за учебники. Так что, можно сказать, в тот раз я заново родился.

— Это же готовый заголовок! — восхищенно выдохнул парень с блокнотом и застрочил.

Женщина в платке перекрестилась, пробормотав что-то доброе, и я вдруг понял, что не соврал ни в одном слове. Я ведь и правда заново родился. Просто понять меня буквально здесь никто не мог.

— Последний вопрос! — объявил Семен Аркадьевич своим директорским голосом.

И тогда журналистка увидела чехол.

— А что это у вас, Роман? Гитара? — Она даже привстала на цыпочки. — Вы еще и играете?

— Он еще как играет! — не выдержала Гурьева, и ее было уже не остановить. — Он нам сегодня весь вечер пел… ой, то есть уже вчера… В общем, поет он так, что заслушаешься, я вам говорю!

— Спойте! — тут же попросила девица с диктофоном. — Ну пожалуйста! Одну песню!

— Спой, Ромыч! — поддержал из толпы Пашка. — Чего тебе стоит!

Я посмотрел на Семена Аркадьевича. Тот пожал плечами: мол, запрещать не стану, решай сам.

Думал я недолго. Еще с репетиции держал одну песню для особого случая. У нас ее написали в конце девяностых, а здесь такого времени не случилось. Здесь те годы вообще иными выдались, и про это мне еще предстоит покопать подробнее, чтобы понять, откуда повылезали все эти Трубецкие в стране, стремящейся в космос. Но это потом.

А сейчас… Сейчас я решил спеть про человека, который долго жил не своей жизнью, а потом остался один на один с небом и понял, что свободен. Куда уж особеннее.

Расчехлив гитару, я сел на ступеньку крыльца и подтянул строй. Прожектор пригасили, камеры съехались, и стало слышно море за крышами.