– Я и не пел. Просто ответил.

Под стук колес я уснул почти сразу.

Петропавловск мы миновали ночью, Омск я проспал тоже, а проснулся уже среди плоской Барабинской степи, в озерах и камышах до горизонта.

Вагон с утра жил по‑новому. Гриша Шульга принес мне новую карточку сразу после завтрака, сел напротив и рассказал решение почти без запинок, а сбился всего раз, и то на середине.

– Дед говорит, что и язык мозоль набивает, – сказал он, краснея уже от удовольствия. – Кажется, до меня дошло, о чем он.

Осокин опять увел Киру в третье купе со своим графиком, и это, похоже, становилось у них привычкой, а я, к собственному удивлению, поймал себя на том, что прислушиваюсь к их разговору чаще, чем к своей физике. А Дима Ковальчук после завтрака все‑таки показал мне станичный перебор, и полчаса мы по очереди мучили его гитару, пока в дверях не встала Руденко.

– Инструмент убрали, – распорядилась она. – У меня от вашей музыки дисциплина в вагоне падает.

В Барабинске Валентина Егоровна высунулась из тамбура и показала нам в дальний конец перрона.

– Рыбу берите у бабки с краю, – распорядилась она. – Пелядь копченая, другой такой до самого Тихого океана не будет. Остальных не слушайте, у них вчерашняя.

Пелядь у бабки с краю смели всю, и последний общий стол вышел рыбным и шумным.

– У нас такую не поймаешь, – вынес приговор Гриша Шульга, обгладывая хребет, и добавил что‑то еще из дедовских прибауток про чужую рыбу, которая кажется вкуснее, чем своя.

До Новосибирска оставалось еще несколько часов, и вагон понемногу затихал, а степь за окнами только к вечеру начала густеть поселками и заводскими окраинами. Вот тогда все и полезли за чемоданами. Гридин уложил приемник в фанерный ящик и объявил на весь коридор:

– В Новосибирске я вам Японию поймаю. Оттуда до нее ближе, я по карте мерил.

А Кира сняла с крючка приготовленное платье и выставила меня в коридор.

В коридоре у окна стоял Вадим Осокин и смотрел на первые пригороды.

– Волнуешься? – спросил я, вставая рядом.

– Готовлюсь… – поправил Вадим, не поворачивая головы, после чего добавил: – А ты нормальный, Ром. Лучше, чем я думал.

– Не такой уж нормальный, – не согласился я и улыбнулся. – Моя сестра Таська с тобой бы тоже поспорила.

Осокин кивнул и ушел к себе, а я вернулся в купе, где Кира уже переоделась, достал оба чемодана и поставил их у двери, а чехол с гитарой закинул за плечо. За окном пошли заводы, мосты, пути в десять рядов…

Вскоре поезд, простояв минуту у красного входного светофора, тяжело подкатил к перрону. Новосибирск‑Главный оказался огромным – зеленый вокзал с башней стоял над путями, как дом культуры размером с порт.

На перроне нас уже ждали. Вдоль вагонов шли люди с повязками ГКИ и табличками областей, которых я насчитал десятка два только в нашем конце состава. У соседнего вагона строилась делегация с Волги, а на другом пути разгружался еще один состав, и оттуда гортанно перекликались ребята с Кавказа, а за ними выходила целая толпа с одинаковыми спортивными сумками – эти, судя по табличке, приехали из самой Москвы. Тысяча лучших выпускников страны съезжалась сюда сегодня и завтра, и перрон был забит делегациями.

– Приазовская область, четырнадцать участников, двое сопровождающих! – доложил уполномоченный Корнеев человеку с папкой‑планшетом и повязкой.

– Приазовская область, четырнадцать и двое, принято, – отметил что‑то в списке тот. – Автобусы за вокзалом, посадка по табличке своей области. Медицинские карты примут в студенческом городке при регистрации. Заезд у нас сегодня и завтра, так что на перроне не задерживаемся, следующий состав уже на подходе.

Сверив свой список с перронным, Корнеев убрал папку и впервые за всю дорогу разрешил себе выдохнуть.

– Четырнадцать голов довез, – заулыбался он облегченно. – Теперь пусть страна за них отвечает.

– Медицинские карты все у меня, при регистрации и сдам, – прибавила Руденко. – Все четырнадцать на ногах, что при таком питании с перронов – отдельное достижение.

Валентина Егоровна вышла в тамбур провожать нас.

– Ну, вот и доехали, молодые люди, – проговорила она, придерживая дверь. – Три ночи – и ни один не отстал, у меня такое не каждый рейс бывает. Обратно поедете – просите девятый вагон, я до сентября на этой нитке.

Мы выгрузились на перрон со всеми чемоданами, ящиками и гитарами – моя собственная, в чехле, висела за спиной, и я только теперь сообразил, что так и не доставал ее за всю дорогу. Кира встала рядом, посмотрела на всю эту гудящую, съехавшуюся со всей страны толпу, и сказала:

– Приехали. Теперь можно и поесть нормально.

Я засмеялся, подхватил ее чемодан вместе со своим, и мы пошли за табличкой «Приазовская область» сквозь чужие делегации, не растягиваясь, всем своим вагоном.

– Приазовские пошли, – долетело от москвичей с одинаковыми сумками. – Вон тот, с гитарой, который пятьсот набрал.

– Этот, что ли? Обычный какой‑то. По телевизору вроде повыше был.

– Слыхал, Рома? – толкнул меня локтем Гридин. – Обычный ты, оказывается. А мы‑то тряслись, что звезду везем.

– Вот и я говорю, – согласился я. – Обычный я. Тебя, Гридин, по телику покажи, ты от этого что, необычным станешь?

– Так‑то телик еще заслужить надо, – вздохнул он.

Автобус повез нас через вечерний город. Этот Новосибирск активно строился. Башенные краны торчали над кварталами в обе стороны, сколько хватало глаз, на правом берегу светился круглый стеклянный зал с бегущей строкой по фасаду, а потом под нами загудел мост, и Обь развернулась в низком вечернем свете такой шириной, что Волга из окна поезда показалась мне воспоминанием.

– Вот это река, – уважительно проговорил Гридин, прилипнув к стеклу. – Тут заземление и искать не надо – кидай провод прямо в воду.

Межвузовский студенческий городок раскинулся на левом берегу четырьмя одинаковыми корпусами, и окна в них были распахнуты чуть ли не на каждом этаже. У входа в наш корпус дежурили студенты с повязками, сверяли списки и выдавали ключи.

– Юноши – третий этаж, девушки – пятый, комнаты двухместные, – объявил старший из них, найдя нашу делегацию в списке. – Отбой в двадцать три ноль‑ноль. Завтра с девяти регистрация и медосмотр, столовая номер два, талоны получите там же. С вопросами – к дежурному по этажу.

После трех суток на колесах пол под ногами у меня все еще покачивался.

– Отбой в одиннадцать, девочки, слышали? – приняв свой ключ, объявила Оксана. – Ром, а нас в вагоне Лариса Матвеевна в десять спать отправляла, блин. Целый час жизни, считай, отбирала у нас!

– Вот на медосмотре завтра этот час и потратите, – пообещала, пересчитывая стопку медицинских карт, Руденко. – И чтобы мне не ругаться, Бондарь!

Пока разбирали ключи, Кира уехала лифтом на свой пятый, успев сказать мне через плечо, что расписание на нашу завтрашнюю подготовку составит после регистрации.

Нас с Гридиным поселили в одну комнату. Войдя, Миша распахнул окно, высунулся по пояс и остался доволен.

– Третий этаж, окно открывается настежь, – доложил он, втянувшись обратно. – Считай, вся Сибирь как на ладони. Не против, Ром, если я с приемником побалуюсь?

– Балуйся, – махнул я рукой. – До одиннадцати. Потом я буду спать.

Потом мы с Мишей по очереди с наслаждением мылись в душевой, а там пришло время ложиться, хотя Гридин порывался спуститься в холл и начать знакомиться с девочками.

Перед сном я выключил свет и постоял у окна. В окнах трех таких же корпусов напротив горел свет. Там приехавшие сегодня выпускники раскладывали чемоданы, листали конспекты и не спали. Всем им я пока не доказал ничего, и с пятницы это предстояло исправлять.

Но засыпал я сегодня все равно одним из своих – из тех четырнадцати, что приехали одним вагоном.

Разбудил меня шорох эфира.