После ужина ребята, не сговариваясь, собрались между нашим и пятым купе. Кто устроился у нас, кто у Арама, а кто остался в коридоре у окон. Проводница Валентина Егоровна принесла из ресторана сушек и угостила.

Оксана уселась в нашем с Кирой купе, высыпала на стол семечки из очередного кулька и, пока рассаживались, завела вчерашнюю протяжную казацкую песню про степь и дорогу.

А когда довела до припева, оборвала и повернулась ко мне.

– Слушай, Гончаров, а спой ты, – попросила она. – Мы же все по телику видели, как ты у себя в городе пел. Я тот сюжет раз пять посмотрела, песню ты тогда спел такую еще бодрую. Тот самый Гончаров, который поет, – это же про тебя говорили? Ну не просто же так ты с собой гитару взял?

– Точно! – обрадовалась Аня Лемешко. – Я тоже видела! Ну правда, Рома, спой, а?

– Ребята, давайте не будем, – подняв обе ладони перед собой, покачал я головой. – Не буду я сегодня петь, не обижайтесь.

Славы этой мне и дома хватило по самые уши. Последние недели из телевизора не вылезал и наелся этого с лихвой. Объяснять это я не стал, но Оксана, кажется, что‑то поняла и тоже не стала настаивать.

– А может, он без телевизора не поет, – сказала Ленка Пападаки со своего места, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы услышали все. – Там, говорят, и не такое умеют. Споют за тебя, подрисуют.

– Монтаж, Лена, страшная сила, – согласился я, не оборачиваясь. – Спою на обратном пути, после подтверждения, тогда и проверишь, умею ли я без телевизора.

В коридоре откатилась дверь третьего купе.

– Да чего вы к человеку пристали? Не поет – и не надо, – сказал, выбравшись в коридор с гитарой наперевес, Дима Ковальчук. – А я ведь предлагал еще вчера, что зарубимся на гитарах в другой раз. Вот он, другой раз, Гончаров. Ты отказался – дело твое. Сиди теперь и слушай, как у нас во дворе играют.

Он заиграл… и оказался хорош. Три аккорда, зато какие уверенные, голос дворовый, с хрипотцой, а главное – кураж. Начал со старой станичной, про степь и атамана, и Шульга, к моему удивлению, знал ее всю и загудел снизу вторым голосом – дед, объяснил он потом, поет ее, когда сети чинит. Потом пошла портовая, про то, как уходят в море и не все возвращаются, и у Лемешко заблестели глаза.

– Не обращайте внимания, – всхлипнула Аня, отмахнувшись от Людмилы Крамаренко, которая штопала рядом воротник Гришиной парадной рубахи. – Я на песнях про дом всегда реву. Пойте дальше.

А на третьей, веселой, где припев подхватывается сам, пел уже весь вагон, даже сонный Марк Соболевский выводил что‑то со своей полки, не просыпаясь до конца.

Я подпевал, где знал, а больше слушал. Перебор в запеве у Ковальчука оказался хитрый, с подцепом, – я бы такой с ходу не повторил. А еще я запоминал, что здесь поют и на каких словах слушатели включаются. У меня в голове лежала музыка на двадцать лет вперед, которые здесь уже никогда не случатся. Целый плейлист, как сказали бы у нас, и половины из того, что я слушал всю свою жизнь, в этом мире просто не было.

После веселой песни Ковальчук раскраснелся, перебрал струны и коротко покосился на дверь третьего купе, где стоял, прислонившись к косяку, Вадим Осокин.

– А теперь старая. Дворовая, – объявил Дима и посмотрел уже на меня. – А знаете, как ее у нас поют?

И завел вкрадчиво, с оттяжечкой:

– Чужой билет – счастливый путь, садись, пока не сняли. Чужим умом легко блеснуть, пока не проверяли…

На «чужом билете» я напрягся, догадываясь, о чем песня, и поставил стакан на столик, пока не дрогнула рука. Песня была, судя по всему, дворовая, а попала так, как Ковальчук при всем желании попасть не мог.

Я сидел с ровным лицом и слушал дальше, но Кира, я видел краем глаза, уже смотрела не на Диму, а на меня. А следом за ней и остальные начали бросать на меня взгляды, оценивая реакцию.

– Пускай горит твоя звезда, и все твердят о чести… – дерзко тянул Ковальчук, скалясь мне в глаза. – Но проводник спросил тогда: «А ты на чьем здесь месте?»

К концу второго куплета уже все все поняли. Лемешко перестала подпевать на середине строчки. Кира закрыла сборник, который держала на коленях, и щелчок обложки в наступившей тишине вышел громче, чем надо. Стало слышно колеса.

– Ты, Дима, сейчас этой песней сам и подавишься, – процедил и начал подниматься со своего места Миша Гридин. – Спой ее еще разок в Кущевской, у нас за такую…

– Да что вы все как на собрании⁈ – хохотнул Ковальчук и обвел взглядом коридор, но поддержки не нашел нигде, даже у Ленки Пападаки. – Песня такая, она вообще ни про кого! Дворовая, ей сто лет в обед. Не про тебя песня, Гончаров, ты не думай.

– А я и не думаю, – ухмыльнулся я. – Это ты решил, что я подумаю.

Осокин в дверях третьего купе молчал и не двигался, а я смотрел уже не на него, а на Ковальчука. Злобы в нем, похоже, никакой и не было, так что унижать его в ответ мне не хотелось.

Отставив стакан, я вышел в коридор, тронул Гридина за плечо, чтобы сел, и протянул руку.

– Дай‑ка.

Хмыкнув, Ковальчук отдал гитару и отступил к окну. Гитара оказалась легче моей и старше, с потертым до дерева верхом, но строй держала. Я перехватил гриф и попробовал струны. Петь я сегодня не собирался, но вот стоял с чужой гитарой и не помнил, в какую секунду передумал.

Песня подвернулась сама, хотя была она совсем про другое. В прошлой жизни ее пели про армию: парня забирают из дома, стригут под ноль и ставят в строй, и вся его юность разом оказывается в сапогах. Мне было двадцать три, когда она загремела из каждого окна, и мы с ребятами разучили ее в тот же вечер.

Прикинув, что на что заменить, я начал играть. Переделывал на ходу, экспромтом, а потому вышло кривовато, но главным в песне было настроение, а не слова.

Гридин поднял голову. Оксана перестала щелкать семечки и подалась вперед, ловя мелодию, когда я дошел до припева:

– Здравствуй, утро в облаках! Здравствуй, юность на парах! Пропади, моя тоска, вот я и студент, ура!

– … студент, ура! – повторила за мной Оксана, примериваясь, и я кивнул ей, чтобы подхватывала.

– Кто со станции, кто с моря, кто из степи без огней, – заражаясь настроением песни, весело пропел я. – Всем нам ехать, всем нам спорить, вместе легче, веселей!

На втором припеве Оксана уже пела со мной в полный голос, а сбоку загудел Шульга. К концу подхватили остальные.

Осокин послушал еще немного и отступил в купе. Дверь за ним мягко откатилась и встала на место. А Пападаки поднялась со своего места, пересела на край нижней полки ближе к проходу и смотрела на меня уже без всякой насмешки.

Потом попросили, уже и не понять кто, потому что требовали хором, и я спел им и «Свежесть без сахара», и «Я – свободен», но больше петь ничего не стал. Решил, что пока не придумаю достоверно, что и откуда я услышал, новых песен петь не буду. Как и говорить, что я автор. Как‑то претило мне присваивать чужое, пусть в этом мире от этого никто и не пострадает.

Разочарованно гудя, народ из протеста даже хлопать после последней песни не стал. Но и расходиться не спешили, пока Руденко не напомнила про десять часов. Оксана с Кацем успели записать слова к себе в тетрадки, а я вернул гитару Ковальчуку грифом вперед.

– Держи, Дима. Гитара у тебя хорошая, голосистая. Научишь перебору, который в запеве у станичной?

– Вторая струна у нее плывет… Дорога длинная. Может, и научу, – проворчал, принимая инструмент, Ковальчук.

Без пяти десять мы с Кирой наконец остались в купе одни.

– Заметил, кто чем занялся после вчерашней викторины, Ром? – спросила она, убирая расписание. – Пападаки весь день просидела с задачником. А Ковальчук взял гитару. В Новосибирске эта разница станет видна еще лучше.

– Пожалуй, – согласился я, забираясь на свою полку. – Только Ковальчука я бы не списывал, Кира. Мозгу нужно переключаться, и песни его станичные – способ подготовки.

– А я никого и не списываю. Просто смотрю, кто как готовится, и прикидываю, кто нам там будет соперник, а кто попутчик. – Кира щелкнула своим выключателем, и в купе остался только синий свет ночника. – Спокойной ночи, Ром… – И добавила уже из темноты, совсем другим голосом: – Ты же говорил, петь не будешь.