Корнеев вскрыл конверт и заулыбался. А прежде чем заговорил, я понял, что этот человек здесь не просто так. Гляди ж ты, и задачки у него при себе, и замашки… скажем так, людей особого сорта. Неужто ради меня его приставили? Решили ненавязчиво проверить, не пустышка ли Гончаров?

– Ну надо же… – проговорил Корнеев. – И в задачке мост, и тут у нас мост впереди. Да. В общем, задачка про поезд и мост, ребята.

– Фу‑у‑ух… – вытер лоб рукавом Миша Гридин. – Пять раундов держались, а рассудит нас, похоже, мост. Чертовски красиво вышло, а, ребят?

– Но‑но, Гридин, – донесся голос Руденко. – Поругайся мне тут!

Все еще улыбаясь, Корнеев зачитал условия задачи, чеканя каждое слово:

– Значит так. Состав длиной четыреста двадцать метров движется равноускоренно. Голова состава проходит мост за сорок секунд, а хвост – за тридцать. От въезда локомотива на мост до момента, когда хвост состава покидает мост, проходит шестьдесят секунд. Найти длину моста, скорость состава при въезде и ускорение.

На некоторое время в вагоне повисла тишина, а потом заговорили сразу все.

– Стоп, стоп, стоп! – замахал руками Ковальчук. – Как это: локомотив едет по мосту сорок секунд, а хвост – тридцать? Они же одним составом прицеплены, им положено одинаково!

– Опечатка в карточке, наверное, – предположила Аня Лемешко. – Так же не бывает.

– Условие противоречивое, я считаю! – поддержала Оксана уже из нашего лагеря. – Пусть Арсений Валентинович перечитает!

А за окном тем временем белые от полуденного солнца пакгаузы Сызрани ушли назад, полотно легло под уклон, и открылась широкая, слепящая Волга с далеким бакеном на стрежне. Вагон качнуло, потому что состав придержали, а потом меня мягко потянуло назад, и ферма Александровского моста, который, кстати, в свое время считался самым длинным в Европе, встала впереди.

– Никакого противоречия нет, – тихо сказал я, когда собрал команду в нашем купе. – Хвост просто отстает на четыреста двадцать метров. Поезд разгоняется – вот как наш сейчас, чувствуете? Перед мостом придержали, теперь набираем.

– Точно… – Кира подняла голову, и глаза у нее загорелись. – Хвост въезжает на мост позже, когда ход уже набран, потому и секунды у него другие. Ромка прав, это легко решается. Дайте мне листок или салфетку, любую.

– Дайте Кире салфетку, а от тебя, Гриша, нам нужны три момента времени, – распределил я. – Ты числа в уме держишь лучше всех в команде, сам сегодня показал.

– Угу, – сглотнув, кивнул и начал загибать пальцы Гриша Шульга. – Хвост сошел с моста на шестидесятой секунде, а пробыл на мосту тридцать. Значит, заехал на тридцатой. Локомотив сошел на сороковой. Вот и все моменты: тридцатая, сороковая, шестидесятая.

– Дальше объясняю на пальцах, без всякой алгебры, – продолжил я. – Пока хвост доехал до моста, локомотив прошел ровно длину состава: четыреста двадцать метров за тридцать секунд. А с сороковой по шестидесятую, пока хвост докатывался, локомотив снова прошел ровно состав: те же четыреста двадцать, но уже за двадцать секунд. Альфия, подели.

– Четыреста двадцать на тридцать – четырнадцать метров в секунду в среднем, – тут же отозвалась Галиева, не заглядывая в черновик. – Четыреста двадцать на двадцать – двадцать один. Один и тот же поезд, а средние разные. Значит, и правда разгоняется, и разгоняется ровно, раз в условии так написано.

– А раз разгон ровный, то средняя скорость – это скорость точно на середине времени, – подхватила Кира, уже черкая свои уравнения. – Четырнадцать метров в секунду поезд шел на пятнадцатой секунде, посередине первого куска. Двадцать один – на пятидесятой, посередине второго. Семь метров прибавки за тридцать пять секунд дают по двадцать сантиметров в секунду за каждую секунду. Теперь откатываем от пятнадцатой секунды к нулевой… минус пятнадцать раз по двадцать сантиметров… минус три метра. Одиннадцать метров в секунду на входе. Одиннадцать на три и шесть… тридцать девять и шесть километров в час.

– А мост, Ясенева? – не выдержал Гридин. – Мост‑то сколько?

– А мост… – задумчиво сказала Кира, дописав на салфетке последнюю строчку. – Его сорок секунд… посередине, на двадцатой, он шел пятнадцать метров в секунду. А пятнадцать на сорок дают нам шестьсот метров ровно.

На последних словах Киры под колесами грохнул мост, после чего я громко объявил ответ на задачу.

Наша команда высыпала в коридор. Там Корнеев перевернул карточку, сверился и поднял глаза.

– Сходится, – раньше него нехотя сказала Пападаки, выглянув в коридор.

– Шестьсот метров, одиннадцать метров в секунду, ускорение ноль целых две десятых метра на секунду в квадрате, – сказал Осокин. – У них верно, Арсений Валентинович, подтверждаю. Мы отстали на два шага.

– Сорок семь – сорок два, – объявил Корнеев и закрыл папку. При этом он бросил на меня оценивающий взгляд и едва заметно одобрительно хмыкнул, кивнув. – Значит так, молодежь. Викторина окончена. Проигравшая команда Осокина накрывает стол и угощает выигравшую команду Гончарова. Ставка есть ставка.

– Да! – заорал Арам так, что Кира вздрогнула.

– Дурак! – сказала она.

Тут же все загомонили, а Корнеев громко откашлялся и добавил:

– И еще. Разговоры о незаслуженности рекорда Романа Гончарова на этом предлагаю прекратить. На мой взгляд, парень более чем достойно себя проявил.

– Точно! – сказал Гриша и заглянул мне в глаза. – Я в тебе ни разу не сомневался, Рома. Честно‑честно!

И тут ко мне протиснулся Яша Кац и протянул руку.

– Поздравляю, Рома. – Ладонь у него оказалась неожиданно крепкая. – Это было как в хорошем этюде, у тебя все фигуры работали, даже пешки. – Он бросил лукавый взгляд на Арама. – Особенно пешки, я бы сказал.

Арам Мкртчян показал ему кулак:

– Я тебе такую пешку покажу, ты ее из своей… потом не достанешь!

– Мкртчян! – среагировала Руденко.

А Яша быстро закончил:

– В следующий раз, Ром, хочу в твою команду, у меня принцип играть там, где интереснее.

После моста мы пообедали в вагоне‑ресторане и ненадолго завалились спать.

Около четырех поезд вошел в Самару с ее элеваторами и портовыми кранами, а к семи все собрались, разместившись вперемешку в коридоре у пятого купе. Девчонок усадили, а парни остались стоять.

Чайный стол проигравшие накрыли на совесть. Ковальчук натаскал стаканов на весь вагон.

– В другой раз рубимся на гитарах, Гончаров, – проворчал он, расставляя их на столике. – Вот там я вас всех и сделаю. Заранее предупреждаю.

Лемешко выставила домашнее печенье, Людмила Крамаренко нарезала аккуратными дольками лимон, а Пападаки принесла ароматную заварку. Валентина Егоровна добавила к разнообразию обещанные пряники из ресторана.

– Проиграли – накрываем, – сказал Осокин, выставив на стол банку абрикосового варенья.

Саратовские лещи, прошедшие досмотр Руденко, легли на газету между семечками Оксаны и яблоками Каца. Туда же ушли последние материнские пирожки: до Новосибирска им все равно было не дожить.

– А от победителей – пахлава, – провозгласил Арам, водрузив в центр стола мамину коробку.

Гриша взял пряник и сказал:

– А здорово с мостом получилось, ребята. Дед говорит, что рыба идет косяком, а ум – артелью. Я раньше не понимал, а теперь дошло.

Мы начали оживленно обсуждать прозвучавшие вопросы, а потом, когда все размякли, Оксана завела что‑то протяжное, про степь и дорогу, и половина ребят, не сговариваясь, начала ей подпевать. Ковальчук слушал, склонив голову, и сам не замечал, что выстукивает ритм по столешнице.

– В десять – отбой, – напомнила нам Руденко.

В свое купе мы вернулись без четверти. Кира села на свою полку, вытащила из сумки расписание и решительно перечеркнула в нем что‑то ручкой.

– Завтра подъем в семь, но математику сдвигаю на девять, – пояснила она, поймав мой взгляд. – Хоть позавтракаем без гонки. И победителям тоже надо иногда есть сидя, а не на ходу.