– Вам нехорошо? – спросила Евгения Георгиевна.

– Все хорошо. Извините… Евгения Георгиевна… Воздуха… не хватает… Переволновался…

И позорно ретировался.

Опомнился я уже на крыльце, глотая воздух. Последним, что мне запомнилось, было ее лицо – то ли растерянное, то ли обиженное, то ли удивленное. Пожалуй, все вместе.

Великая княжна вступилась за меня, пожелала удачи… а я сбежал от нее, зажав рот. Молодец, Гончаров. Дипломат.

И ведь не объяснишь. Не рассказывать же ей, чем и кому я заплатил за прочитанную повесть.

Через минуту на крыльцо вышли мои провожатые: те самые двое в сером и с ними Корнеев. У одного под мышкой была папка, у другого – свернутые в трубку широкие листы.

– Пройдемте.

Обратно мы ехали вчетвером – Корнеева посадили вперед. Он молчал всю дорогу и смотрел прямо перед собой, а по его спине понять ничего было нельзя. Наверное, этому специально учат уполномоченных.

Я тоже молчал и смотрел, как навстречу плывут фонари. Свернутые листы лежали у соседа на коленях, и в них было мое ближайшее будущее. Интересно, сколько в итоге мне поставили?

У ворот студгородка нас ждали.

Сначала я увидел троих курильщиков у ограды, разом забывших про сигареты. Один из них тут же нырнул в двери, и, пока мы шли через двор, народ уже стягивался к холлу первого корпуса со всех сторон. Известно всем было только одно – Гончарова, которого увезли, вернули. Наверное, будут с позором выселять.

– О, с бумагами приехали! Сейчас вешать что‑то будут!

– Приказ, я тебе говорю. Об отчислении. Так положено, чтобы при всех.

– Ставлю рубль, что увезут Гончарова обратно в его дыру!

– Народ, расступись! – уже дирижировал у дверей столичный Боря. – Нет, вы полюбуйтесь, сейчас будет исторический момент. При‑каз! По слогам, для приазовских: при‑каз! Ха‑ха‑ха!

Свои нашли меня еще во дворе. Первым протолкался всклокоченный Гридин с таким лицом, что непонятно было, кого из нас двоих возили на разбирательство.

– Рома! Ну наконец‑то! А мы уже к коменданту собирались идти – узнавать, куда тебя дели. Кира не пустила, говорит, только хуже сделаем!

Волновались за меня, значит… От этой мысли стало тепло на сердце.

– Так, а ну дорогу! – рявкнула Оксана, работая локтями не хуже портового грузчика. – Разошлись! Чего встали, представление вам тут?

Арам Мкртчян молча пристроился слева, и по нему было видно, что он еле держит себя в руках. Гриша встал справа, и я заметил, как у него дрожат пальцы. Кира просто пошла рядом, ничего не спрашивая, но идти сразу стало проще.

Сбоку, вынырнув из чужой толпы, вклинился Захар – волжанин, с которым я днем стоял в одной очереди на сдачу.

– Наговорили тут про тебя, Ромка, – заслушаешься, – сообщил он, поравнявшись. – Я поржал и решил постоять рядом. Хочу посмотреть, как они все разом заткнутся.

Даже Соболевского кто‑то догадался поднять с постели и привел в холл – сонного, в наспех застегнутой рубашке.

Народу набилось столько, что не продохнуть, но мой нос уверял, что пахнет тут мятой с одуванчиками. Верить ему я не стал. Двое в сером прошли сквозь толпу, которая сначала отхлынула, а потом сомкнулась за их спинами у самой доски. Один снял листы старой ведомости. Его напарник, развернув новые, повесил их на то же место.

Потом оба повернулись и вышли, не сказав ни единого слова.

И вот тут их невозмутимость впервые сработала за меня. Никто не зачитал никакого приказа – некому было это сделать. Люди в сером просто ушли, а так не отчисляют.

Так вешают результаты.

Толпа поняла это на секунду позже меня и качнулась к доске.

– «Русский язык. Предварительная ведомость»… Исправленная!

– Первая строка! Первую строку читай!

– Гончаров… – Голос запнулся. – Шестьдесят. И сорок. Сто!

Тишина вышла короткая, и в ней было слышно, как гудят лампы.

– СТО! – взвыл Гридин так, что с доски чуть не сдуло листы. – Сорок из сорока! Марк! Марк, проснись, ты такое проспишь! – И он затряс Соболевского.

– Сто? Это же все шестьдесят и все сорок… – Соболевский открыл глаза, сообразил и улыбнулся. – Значит, вытеснил меня Ромка из десятки? Ну ладно. А что Вяземский?

– Вяземский второй! – доложили от доски. – Шестьдесят и тридцать семь, девяносто семь!

– Э, Гончаров! А я что говорил! – обрадовался Степан.

– Знай наших! – Оксана обернулась к белым рубашкам и объявила на весь холл: – Слыхали, нет? Без тренеров! Сам!

– Ну, Гончаров, – заржал Захар, хлопая меня по плечу. – Повезло так повезло!

– А я и не сомневался, Ром, – солидно сказал Гриша Шульга.

Арам сгреб меня в охапку, и в ребрах у меня что‑то хрустнуло.

Столичные у колонны молчали. Вяземский без спешки подошел к доске и прочитал первую строку, потом вторую.

– Что ж, – сказал он без всякого выражения. – Впереди еще четыре экзамена.

И ушел.

– Да это же… – Боря вскинулся было ему вслед. – Да они там просто!.. – И не договорил. Сдулся посреди фразы, и толпа вокруг уже смеялась над ним самим.

– Так, молодые люди! – Корнеев наконец пробился к доске и постучал пальцем по часам. – Ведомость провисит до утра, никуда не денется. Время – одиннадцатый час!

– Все, ребята, налюбовались – и спать, – подхватил я, оглядев своих. – Завтра в девять история, а она у нас общая, писать всем. Заодно проверю, чего стоит ваша подготовка. Миш, кто и когда взял Казань?

– Иван Грозный! – выпалил Гридин. – Тысяча пятьсот пятьдесят второй!

– Шаришь! Я тебя еще по датам гонять собирался, а ты и сам с усами!

– Так то даты, Рома, а то Казань!

Смеялись все, даже Кира, хотя шутка вышла так себе.

– Держи, Гончаров, – сунула мне сверток Оксана. – Твой ужин. Бутерброд и два куска сахара, больше ничего не выжило.

– Спасибо, Оксан. Съем… после полуночи.

Объяснять, почему именно после полуночи, я не стал. Просто от бутербродов с сыром и колбасой так разило сероводородом, что меня снова чуть не стошнило.

Уже на лестнице, когда гвалт убежал на пролет вперед, со мной поравнялась Кира.

– Расскажешь, что было, Ром? – попросила она.

– Расскажу, – согласился я, почувствовав дикое желание взять ее под руку и пойти погулять с ней до утра. – Только давай не сегодня и не на лестнице.

Кира кивнула, не переспросив, и от этого рассказать захотелось еще сильнее.

Ночь предстояла короткая, и это даже к лучшему, будет меньше времени лежать без сна и прокручивать в голове прожитый вечер.

Но сразу уснуть все равно не вышло. Одной фразы великой княжны хватило, чтобы решить дело в мою пользу.

Я ей никто. Почему она вступилась?

Поспать удалось часов шесть, но, как ни странно, я успел отдохнуть.

На завтраке в столовой, судя по долетавшим обрывкам разговоров, за всеми столами обсуждали одно и то же. Моя фамилия звучала то слева, то справа.

Впрочем, я не обращал на это внимания, наслаждаясь вкусной и ароматной едой, которая не воняла скипидаром. Каша пахла кашей, сочные сардельки – сочными сардельками. Это был не завтрак, а праздник, и я наворачивал за двоих. По телевизору под потолком шло утреннее шоу, в котором достижения страны чередовались со светскими новостями.

– Бутерброд‑то съел, Гончаров? Или так и лежит? – спросила Оксана Бондарь, пододвигая мне свою тарелку с сардельками.

– Съел, Оксан. Я же вчера без ужина остался, так что ты прям выручила мой молодой и растущий организм.

– То‑то же, – удовлетворенно кивнула она. – А то хватило нам одной Ясеневой с ее голодовкой.

Кира завтракала молча и в пересуды не лезла, но тут все‑таки поправила:

– Не голодовкой, а лечебным голоданием.

– Да ну тебя, – отмахнулась Оксана.

За соседними столами было куда тише, чем за нашим. Вчерашних крикунов вычислять не пришлось, они сами старались в нашу сторону не смотреть.