Миша Гридин буравил взглядом одного из них, а потом не выдержал и рассмеялся.

– Ты чего? – удивился сидевший рядом с ним Вадим Осокин.

– Да веселят меня эти клоуны. Просто так не уводят! – надув щеки, изобразил вчерашнего знатока Гридин. – Строки нет, человека увели! Сложи одно с другим!

Актер из него был, как оказалось, ого‑го! Показывал он в лицах, с выпученными глазами и страшными паузами – и сам же ржал громче всех.

– Ставлю рубль, что увезут Гончарова обратно в его дыру! – взвизгнул он чужим голосом. – Рубль! Целый рубль!

– Кстати, кто вчера рубль ставил – неси, – добавил Арам Мкртчян, оглядев соседние столы. – Мы не гордые, возьмем.

– Миша, тебе надо в театральное, – серьезно сказала Кира. – Такой талант пропадает!

– Вылитый Савелий Крамаров, – поддержала ее Ленка Пападаки.

Тут к нам со стаканом компота в руке подсел Захар.

– Ну че, Ромка, как твое ничего? – поинтересовался он, устраиваясь. – Мы со своими перетерли и решили, что те, кто плохое про тебя вчера громче всех орал, пусть сегодня идут и извиняются. Ну и передали им. Потому что за слова надо отвечать. И что думаешь? Молчат.

– Потому что кло‑у‑ны! – никак не мог успокоиться вошедший в раж Миша.

– Кстати, по вчерашней работе, – решил сменить тему я. – А сам‑то как написал, Захар?

– Нормально, – ответил тот, отхлебнув компота. – Не как ты или Вяземский, конечно, но наши довольны. Свои девяносто набрал.

В этот момент какой‑то щекастый парень из‑за соседнего стола, не выдержав гридинских подколок, промямлил:

– Гончаров, ты это… Ты извини, мы же не знали… Тебя же увезли. Мы и решили, что все, отчислили тебя…

– Так в том‑то и дело, что не знали, а орали! – выдал Арам. – Как это называется?

Щекастый покраснел и, подхватив поднос, пересел подальше. А я понял, что наши так просто отказываться от возможности раздать моральных звездюлей не собираются.

– Ишь какие… – громко произнесла Ленка Пападаки. – Вчера всем студгородком человека хоронили, а сегодня сидят тихо, как мышки, и кашу едят! И извиниться ни один не подошел, кроме того пончика, да и тот… Кто ж так извиняется?

Щекастый побагровел и выбежал из столовой.

– Ладно, ребята, хорош, – сказал я. – Вчера те, кто злорадствовал, просто поверили в то, что увидели. А увидели они, как меня увезли. Я бы, может, и сам чего‑нибудь напридумывал.

– Ты бы – нет, Рома, – отмахнулся Гридин. – И не надо их защищать, потому что эти мерзавцы тебя вчера не защищали.

Спорить с ними было бесполезно. Юношеский максимализм, помноженный на обостренное чувство справедливости – гремучая смесь. С таким коктейлем в голове и жилах раньше бежали бросать бомбы под царскую карету.

Слава богу, наших ребят наконец отпустило, и за столом заговорили о более важном – о вчерашних баллах.

– Не, а мне пусть объяснят! – снова завелся Гридин, но уже по другому поводу. – Мне за печку двадцать шесть баллов дали. Это как? Выходит, прав я был про печку, что она главнее всего в этом доме.

– Прав ты был не про печку, а про семью вокруг нее, Миш, – рассудил Марк Соболевский. – Печка сама по себе никому не нужна.

– А мне, наверное, за вывод срезали, – обиделась Оксана. – Разбор у меня весь по тексту, там придраться не к чему, а в конце я написала, что мальчика все равно жалко. И получила девятнадцать! Выходит, разбирать я умею, а жалеть мне нельзя?

– Просили вывод обосновать текстом, Оксан, – напомнила Кира, не поднимая головы. – То, что жалко, – это чувство, его к тексту не привяжешь. А вывод у тебя где?

– Зато от души!

– От души у нас Гридин с печкой, – вставил Яша Кац, и за столом заржали.

– Мне бы хоть узнать, где я свои баллы потерял, – вздохнул Гриша Шульга. – За что сняли – непонятно, хотя все по учебнику.

– И не узнаешь, Гриш, – сказал я, поднимаясь. – Русский был вчера, его уже не переписать. А история сегодня. Про нее и думайте.

– Даты повторите, – обронила Альфия Галиева, собирая со стола пустые стаканы. – На Уложении половина класса всегда путалась: референдум в девяносто втором, а коронация в девяносто третьем, и никак не наоборот.

– Вот с этого и начните, – согласился я. – Альфия дело говорит. Не нужно много ума, чтобы просто даты вызубрить. Или повторить вызубренное.

В четверть девятого те же автобусы увезли нас к Дому Единого испытания, и дальше все пошло как вчера. Пропуска, опечатанные ячейки, двенадцать залов. Рассадка была новая, так что вчерашних соседей я не увидел, а код на этот раз вывел меня во второй ряд, к проходу.

– Работа по истории, – объявил инструктор с повязкой, когда мы расселись и притихли. – Продолжительность – три часа, начало в девять. Порядок прежний. Сначала подтверждающая часть, пакеты конкурсной, на которую дается фиксированное время, не вскрывать до отдельной команды. Вопросы?

Вопросов не было.

Вопросы по истории этого мира я еще перед Испытанием вызубрил до одури, а потом еще зачитал до дыр и Таськины энциклопедии, и библиотечные книжки по новейшей истории. Так что по подтверждающей части двигался уверенно.

Ключевые даты и события от перемены места сдачи экзаменов не изменились. Конец восемьдесят второго – новый генеральный секретарь и начало перемен, а потом последний андроповский пленум с его группой пятидесятилетних реформаторов и программой на десять лет вперед. Августовское соглашение девяносто первого и Российский Союз. Референдум девяносто второго, где за Уложение целиком, вместе с царем, проголосовали пятьдесят восемь процентов граждан. Коронация в девяносто третьем. Все это я спокойно вписывал, отвечая на вопросы. Не зря половину лета просидел над учебниками до рези в глазах.

Подтверждающую часть я закончил в числе первых и даже успел перепроверить, не наврал ли где в датах. Не наврал. Даты я брал из учебника, а не из головы, вот они и не путались.

А потом мы по команде вскрыли пакеты конкурсной части, и вот там стало интереснее.

Задания были составные и шли туго. Нужно было сравнить, объяснить, обосновать, и с этим я до поры до времени справлялся.

Но вот потом дошел до вопроса о войнах конца века:

«Назовите государство, возглавившее иностранный контингент в Афганистане. Объясните, как затяжная военная кампания повлияла на внутреннюю политику этого государства и соотношение сил в холодной войне» .

«Советский Союз» я чуть не вписал почти сразу, причем на автомате. В моем мире тут и раздумывать было не о чем. Декабрь семьдесят девятого, ввод войск, девять лет войны, цинковые гробы, хмурые ребята‑афганцы в тельняшках в каждом дворе – это сидело во мне глубже всякой зубрежки.

Вот только мир был не мой. В этой версии моей страны Союз в декабре семьдесят девятого никого никуда не вводил, помог Кабулу оружием и советниками… и остался дома. Гражданская война там все равно шла, и позже в нее под миротворческим флагом влезли американцы с союзниками – и увязли. Так что «Афган» здесь был чужой – американский.

Я вывел «США» и немного посидел, приходя в себя. Черт. Пятерка за зубрежку, двойка за рефлексы. Дальше пошло легче. Написал, как американцы увязли в Афгане и во что это им встало. В учебниках это расписывалось подробно, так что объяснение я собрал по памяти и писал уже спокойно.

Через страницу, в задании о мирном атоме, я снова чуть не дал маху:

«Назовите АЭС, на которой произошла крупнейшая атомная катастрофа восьмидесятых годов. Укажите причины аварии и объясните два ее последствия для международной энергетической политики» .

Опомнился я, когда на черновике уже стояло «Черно…».

Зачеркнул. Здесь это слово не значило ничего страшного. Та станция работала себе спокойно, и мало кому в Союзе это название что‑то говорило.

Нет, тут крупнейшая авария восьмидесятых случилась за границей, на другой АЭС, и это я помнил твердо. Помнил даже, что не у американцев, хотя рефлекс тут же подсунул мне их старую аварию, ту, что была в моем мире в семьдесят девятом. А вот название… Название я тогда проглядел, и теперь на его месте в памяти была дырка. А без него рассыпалось и остальное: причины с последствиями цеплялись за станцию, о которой я ничего не знал.