Умирал я глупо. Впрочем, жил тоже не особенно умно, так что одно к одному.

Февраль стоял мерзкий: то мороз, то оттепель, — и лед на прудах лежал серый, рыхлый. По дороге я свернул в парк, срезал дорогу мимо лодочной станции. Шел по важному делу — настолько важному, что с утра даже побрился.

Пацана я сначала услышал и только потом увидел.

Визг был такой, что мне сперва показалось, будто это собаку прищемили дверью. Потом у берега страшно закричала женщина, и я увидел метрах в тридцати от берега темную дыру во льду. Посередине моталась рыжая шапка. Она то уходила под воду, то выныривала и орала.

Как действуют в таких случаях правильные люди, я знал из телевизора: вызывают спасателей, находят доску, ложатся на лед и ползут. Спасателей уже вызывала женщина — она бегала по берегу и тыкала в телефон. Доски поблизости не нашлось. Оставалось третье.

Скажу честно: героев в нашей семье не водилось. Я всю жизнь проработал инженером, и из подвигов за мной числилось разве что спасение служебного ноутбука, пойманного на лету у самого пола.

Но тут я никакого решения не принимал. Опомнился уже на льду, на четвереньках, на полпути к дыре, и пока полз, соображение пришло лишь одно, что надо снять куртку, потому что она намокнет и утянет меня на дно. Я стащил ее, бросил рядом и пополз дальше. Лед подо мной хрустел, как вафельный стаканчик.

Рыжая шапка к тому времени орать перестала. Вот это было хуже всего.

Полз я, наверное, секунд двадцать, а по ощущениям — год. Пацан лет восьми держался за кромку одними побелевшими пальцами. Взяв за капюшон, я дернул его и выволок на твердое. И тут лед подо мной решил, что двоих ему много, и треснул.

Вода была не холодной, а обжигающей, как кипяток, только наоборот: опалила меня всего сразу, от ботинок до затылка, и выдавила из груди весь воздух.

Я еще успел толкнуть пацана подальше от края. Он пополз, скуля, а от лодочной станции уже бежали двое мужиков с лестницей.

Сам я зацепился локтями за кромку. Пальцы уже не сжимались, из ног пропала чувствительность, а сердце стучало через раз. Через раз, а потом еще реже.

— Мужик, держись! — кричали с берега.

Я держался… сколько мог, а потом кромка выскользнула из-под локтей, надо мной сомкнулась серая вода, и стало тихо и почти тепло.

И вот там, в этой тишине, поверх темноты зажглось простое серое окошко, как на старом рабочем компьютере с древней виндой:

Продолжить жизнь?

[Да] [Нет]

Ниже мелко серело что-то еще, вроде «условия обслуживания», подчеркнутое, как ссылка. Читать мне было уже нечем.

Чем нажал «Да», не знаю — руки к тому времени уже не слушались. Наверное, просто очень захотел.

Разбудил меня будильник, орущий так, будто его резали.

Я хлопнул рукой вправо — там у меня всю жизнь стояла тумбочка, но ее не оказалось. Ладонь ушла в пустоту, я чуть не съехал следом, перевернулся на бок и открыл глаза.

Надо мной был беленый потолок с трещиной над самой головой. Выщерблину в своей спальне я знал как родную, она у меня походила на штопор, а эта была чужая.

Будильник отыскался на стуле возле кровати. Был он механический, с двумя блестящими чашками. Я такие последний раз видел в детстве у бабушки. Прихлопнул его ладонью, и в комнате стало тихо.

Сердце колотилось. Вот это, кстати, была новость: оно бодро и молодо стучало без перебоев, а ведь я в последнее время и на третий этаж поднимался со скрипом. И что-то про свое сердце знал — что-то совсем свежее и очень плохое, с темной водой в главной роли.

Я лежал, слушал этот молодой стук и решительно ничего не понимал.

Первая рабочая гипотеза была такая: откачали. Вытащили, завели сердце, а это больничная палата. Гипотеза продержалась ровно до того, как я рассмотрел комнату.

Она была маленькая, квадратов десять. Письменный стол у окна, на нем стопка учебников. На стене висели синие вымпелы с якорями, а между ними плакат: футболист в незнакомой бело-голубой форме бьет по мячу. За окном шумел тополь. Пахло пылью и чуть-чуть морем.

Ни на реанимацию, ни на тот свет это похоже не было. На мою съемную однушку — тем более.

— Ромка! — крикнул из-за двери женский голос. — Вставай, консультацию проспишь! Сколько тебя будить?

Звали меня. Всю жизнь я был Романом, Ромой, Ромкой. Вот только голоса этого никогда не слышал. И женщину не знал.

— Встаю, — буркнул я.

Сказал… и замер. Голос тоже оказался не мой. Какой-то тонкий, ломкий. Так разговаривают пацаны, у которых усы еще в проекте.

Я сел на кровати… и как-то очень легко это получилось, без кряхтения и ноющей поясницы. А я и забыл, что такое бывает. Руки на одеяле тоже явно были не мои — какие-то худые и длинные, с обгрызенным ногтем на большом пальце и без единой мозоли от отвертки. На левом запястье белела полоска от часов, которых у меня с роду не водилось.

В НИИ, где я оттрубил до самого сокращения, имелась примета: если прибор показывает невозможное, не верь прибору, проверь питание. Я закрыл глаза, посчитал до десяти и открыл. Питание было в порядке. Невозможное осталось на месте. Это не мой дом и не мое тело.

Дальше я перебрал варианты. Сон — вряд ли: слишком уж настойчиво хотелось в туалет и чесался нос. Кома с галлюцинацией — может быть, только галлюцинация вышла подозрительно скучная: где-то варится каша, шумит за окном тополь, а поднял меня будильник. Умирающий мозг, насколько я знал из кино, рисует что-нибудь повеселее. Ну, не знаю, поярче, что ли.

Розыгрыш? Это кем же надо быть, чтобы ради розыгрыша вырастить мне новые руки? Оставался последний вариант, который не лез ни в какие ворота, и я решил пока называть его рабочим.

Отдельно вспомнил про пацана в рыжей шапке. Мужики с лестницей были уже близко — значит, вытащили.

Потом прикинул, кто хватится меня самого. Выходило, что только соседка по площадке, и та не сразу. Искать меня, по совести, было некому. Мысль эта не вызвала удивления, я уже смирился с одиночеством, но сейчас почему-то царапнуло.

Ладно, сказал я себе. Работаем с тем, что есть.

На спинке стула висели темные брюки и клетчатая рубашка. Я оделся. Чужие штаны сели как родные.

На столе, поверх учебников, лежала тетрадь. На обложке синей ручкой было с нажимом выведено: «Гончаров Роман, 11 „Б“».

Гончаров Роман? Моя фамилия и имя, вот только почерк незнакомый. Совпадение добило меня окончательно, и я, как ни странно, почти успокоился. Когда непонятного накапливается столько, что паниковать уже не имеет смысла, остается собирать данные.

За дверью оказался короткий коридор: обои в полосочку, вешалка, ряд фотографий в рамках на стене. К фотографиям я не пошел. Струсил, чего уж там.

По дороге сунулся в ванную, щелкнул выключателем — лампочка не зажглась, а света из коридора дотягивалось ровно столько, что хватило найти раковину. Я плеснул в лицо холодной водой, на выходе вернул выключатель в исходную позицию и на этом закончил знакомство с санузлом.

Из кухни пахло кашей, звякала посуда — там накрывали на стол.

За стеной, у соседей, глухо залаяла собака.

— Полкана опять ни свет ни заря выгуливают, — сказали из кухни. — Рома, ну где ты там?

Полкан. Запомним: за стеной живет Полкан. Первый факт о здешних соседях — и тот собачий.

Кухня была маленькая, метров шесть, и вся какая-то солнечная: клеенка в подсолнухах, белый холодильник с магнитом-ракетой, на подоконнике банки с рассадой. У плиты стояла невысокая женщина в халате, лет сорока на вид.

— Садись, — сказала она и поставила на стол тарелку каши. — Опять до двух за учебниками сидел? Глаза вон красные.

— Угу, — сказал я и сел.

За столом уже ерзала девчонка лет четырнадцати. Худая, густые сердитые брови, хвост на затылке, за ухом карандаш. Перед ней стояла книга, прислоненная к сахарнице, и девчонка читала, зачерпывая кашу вслепую. На меня она посмотрела поверх страницы, одним глазом, как снайпер, и вернулась к чтению.