Начиналась программа реформаторов с мелочей, которые никто тогда не воспринял всерьез. Разрешили промысловые патенты — сапожникам, портным, частным извозчикам, дачникам. Вернули верующим храмы. Пустили артели и семейный подряд на селе. Потом мелочи кончились: хозрасчет на заводах, кооперативы, твердые цены только на хлеб, свет и транспорт, остальное — как рынок скажет. А вот митингов с трибун и парада суверенитетов здесь не случилось. Цитату из учебника новейшей истории я помнил дословно: «Ради светлого будущего порядок в хозяйстве прежде идеологии». На экзамене я ее цитировал не задумываясь — и зря, подумать там было о чем.

Национальные республики не разбежались в одну ночь. С ними годами торговались, с каждой отдельно: кому долги, кому нефть, кому железная дорога. Кончился развод тем самым Августовским соглашением девяносто первого — «разошлись без крови», как я писал в экзаменационном листе. Каждая ушла со своим хозяйством, но с прилично урезанными территориями в сравнении с моим миром, а то, что осталось, назвали Российским Союзом. Впрочем, некоторые республики решили не отделяться, даже сохранив при этом прежние наименования, — забавно то, что после всех пертурбаций их в Союзе стало почти вдвое больше.

Так что СССР, который я по привычке поминаю, кончился и здесь. Только у нас его уронили с грохотом, а тут разбирали аккуратно, чтобы никому не навредить и не пролить крови, по описи, целых восемь лет. Понятно, что никто и не спорил, ради суверенитета тамошние лидеры были готовы отдать хоть половину территорий.

А дальше началось то, чего у нас не случилось. Заводы и нефть тут никому не раздавали и не распродавали за копейки. Всем совершеннолетним гражданам Союза выписали именные сертификаты, которые собрали в народные фонды. Управлять ими поначалу нанимали топовых менеджеров из-за бугра, а к ним приставили наших — набираться опыта. Эти фонды по сей день раз в год перечисляют людям «фондовые» — мать зовет их тринадцатой зарплатой.

У нас за похожую бумажку в свое время давали, если повезет, две бутылки водки. Олигархов здесь не завелось, но появилось кое-что другое: наследственность и преемственность, что даже поощрялось. Директора как сидели на заводах, так и сидят, только кресла теперь стараются передать детям. Тот же Черкасов-старший со своим грузовым районом — из той же породы, разве что помельче.

— Да не веришь — включи телевизор, Зойка! — распиналась мать из коридора. — Прямо сейчас включи, я подожду! Что значит «антенна барахлит»? Какая антенна, Зой? Вы почему кабельное не подключили? Ну так слушай! С помехами!

Про царя был отдельный параграф с портретом. После развода страна почти год не могла решить, кто будет наверху. Избранного президента боялись все разом: парламент — что тот его подомнет, национальные республики внутри Союза — что выборы главного превратятся в войну большинства с меньшинствами.

И тогда нашелся ход конем, который сначала никто не воспринял всерьез: посадить наверх человека, который не может ничего. Наследственного и неправящего. Кресло, которое нельзя выиграть, а значит, и драться за него незачем. Голосовали, кстати, не за вопрос «хотите ли царя», а за Уложение целиком, с парламентом, гарантиями и социальными статьями, а царь шел в комплекте, как символ. Пятьдесят восемь процентов «за». Из множества наследников за границей отыскали самого прямого, проверили родство по архивам и для верности по крови, а корону выдали, считай, под расписку: собственности назад не требовать, приказов не отдавать, в оперативное управление и политику не соваться.

С тех пор в Союзе царствует, но не правит Романов. У нас про таких говорили — свадебный генерал. Здесь используют выражение покрасивее: символ непрерывности.

А сиятельства вылупились даже не из короны, а еще раньше. Еще при технократах эмигрантам открыли дорогу: сначала на гастроли и в архивы, потом с деньгами. Дворянские общества начинались как краеведческие кружки: герб срисовать, могилу прадеда разыскать, усадьбу сфотографировать. К реставрации они подошли уже готовой корпорацией, и когда через год после коронации вышел закон о достоинствах, кружки стали реестром. Кто доказал происхождение и присягнул Уложению, тому вернули фамилию, герб и место в Дворянском собрании. Фамилию, но не имущество. Ни дворцов, ни земли, ни налоговых поблажек, ни права командовать хоть одним городовым, так что по бумагам сиятельный Никита Трубецкой — такой же гражданин, как мой отец.

Кстати, за особые заслуги жалуют и новые дома, и старая знать, если верить светской хронике, зовет таких выскочками.

А самый смешной пункт этого параграфа я вспомнил только теперь. Корни у себя тогда нашли и те, кому по должности полагалось их не иметь: обкомовские, исполкомовские, комсомольские вожаки. У каждого второго внезапно отыскалась бабушка-дворянка или прадед-белогвардеец. Архивные конторы, если верить той же хронике, работали в три смены, а кому корней не досталось, тем позже выправили новые дома — за заслуги перед отечеством. У нас начальство меняло партбилеты на малиновые пиджаки, здесь — на гербы. Липовые родословные, кстати, всплывают до сих пор, и для здешних судов чести это хлеб.

Только на бумаге титул пуст, а по факту при нем состоит все, чего в законе не напишешь: деньги, приглашения ко двору, попечительские советы, знакомые в каждом банке и списки, куда с улицы не попадают. Вроде особого статуса в программе лояльности, ведь прав никаких не дает. Зато тебя пропускают без очереди и улыбаются на входе. Вчерашних городовых на Косу погнал, скорее всего, обычный рефлекс: большой человек недоволен — беги. Закон подтянулся позже, когда пристав извинялся перед нами и втолковывал Трубецкому, что порядок один для всех.

И вот что занятно. Закон все же победил. Да, сначала служба прогнулась, но потом сама и выпрямилась, и, судя по лицу молодого городового Соболева, выпрямляться ей нравилось куда больше. Выходило, что вчера в Светлогорске порядок выиграл у сиятельства со счетом «один — ноль». Правда, что-то мне подсказывало, что матч у нас с Трубецким не последний.

И одно в этой стройной картинке все-таки настырно свербило. Уж больно гладко у них тут все прошло. Реформы — вовремя, цены отрегулировали в нужном порядке, и даже республики уходили по одной, с досмотром на выходе и без единой большой драки. Как будто наверху кто-то заранее знал, где рванет, и загодя стелил соломку. Что, если это был кто-то вроде меня? Попаданец с системой?

Я повертел эту мысль так и эдак и отложил. Но пометку себе сделал. Надо будет покопать и в этом направлении.

В коридоре мать перевела дух и набрала следующий номер. Судя по услышанным мною обрывкам, родню она обзванивала по алфавиту, и страна у нас оказалась куда больше, чем я думал.

Выкинув из мыслей Трубецкого с его родословной, я слез с кровати и поплелся на кухню, где бубнил телевизор. И попал к самому началу сюжета: на экране, на крыльце отделения, стоял я с гитарой, а бегущая строка внизу сообщала: «Рекордсмен страны — из Светлогорска».

— Тридцать раз уже показали, — гордо сообщила Таська, не отрываясь от экрана. — Я считала. Мам! Опять Ромку показывают!

Газету принесли Пашка с Витьком — они с утра успели сгонять на Косу за скатертями и Пашкиным бидоном и на обратном пути взяли в киоске несколько штук «Светлогорского вестника».

— Специальный воскресный выпуск, — со вкусом объявил Пашка, развернув газету на кухонном столе. — Такого, продавщица сказала, со времен наводнения не было. Читай вслух, Таська!

На второй полосе под заголовком «ТЕПЕРЬ ПОЗДРАВЛЯЕМ ТОГО» почти целиком уместилось мое вчерашнее интервью — «по записи Приазовского телевидения», как значилось в сноске, — и фотография: я с гитарой на ступеньках. Подпись под статьей была та же, что и в прошлый раз: «В. Радаева». Умеет же признавать ошибки красиво: ни слова оправданий, только в самом низу, петитом: «Редакция благодарит всех, кто умеет ждать правду».

А потом началось.

Первой пришла тетя Катя с первого этажа. Заявилась она по-соседски, с миской абрикосов и видом человека, который лично помогал мне готовиться к рекорду.