— А я что говорила, Оля? — объявила она с порога. — Я еще весной тебе говорила: помяни мое слово, Гончаровы себя покажут! А ты что? Вот то-то же!
За ней потянулись соседи из нашего подъезда, потом из остальных, дальше Тасина Алька, которая с порога завизжала так, что Полкан за стеной завыл волком.
— Тась! Таська! Это правда все⁈
К полудню дверь перестала закрываться в принципе, и мать бросила телефон, потому что родня начала прибывать уже лично.
Тетя Зоя с мужем Геной привезли арбуз размером с Таську.
— Оля, я как в газете прочитала, так сразу Гене говорю: едем! — прогремела она на всю квартиру. — Я всегда говорила, что Ромка в нашу породу, в умную! Гена, подтверди!
Гена молча кивнул и сел к столу, поближе к пирогу.
Потом ворвался дядя Толик, мамин брат, снова с портфелем. Расцеловав мать, он обеими руками потряс мою ладонь, был усажен пить чай и есть арбуз, полчаса промолчал с загадочным лицом, а потом все-таки не выдержал:
— Ромыч, тут такая темка есть. Песню твою, ну, ту с крыльца, на мини-диски записать. Весь юг сметет! Доля пополам, ну, почти пополам…
— Толик, — обронила мать, не оборачиваясь, и дядя стих до вечера. Но, судя по тому, как мычал себе под нос «Я свободен», бизнес-идея его не оставляла и прямо-таки поедом ела.
Явились и те, кого не узнал бы, скорее всего, и сам Ромка. Какие-то троюродные дяди, тети, бабушки и племянники из области, которые, по словам матери, в последний раз писали, когда Таська родилась, а на свадьбе родителей просидели с такими лицами, будто зашли по ошибке. Теперь они сияли, тискали Таську и звали в гости всех нас разом. А уж когда облобызали меня всего, запачкав помадой, я извинился и пошел умываться.
— Мы, Гончаровы, всегда друг за друга держались, — объявил самый старший из них, когда я вернулся. — Ты, Роман, помни: своя родня — она первая.
На всякий случай я кивал всем подряд. Выручала Таська. Она как бы невзначай терлась рядом и бубнила под нос вроде считалки: дядя Костя из Приазовска, баба Шура — мамина крестная, а вон те, с виноградом, — с хутора. Я подхватывал и обнимался с родней так, будто помнил ее всю жизнь.
Один раз все-таки засыпался: перепутал бабу Шуру с тетей Дашей, а они, как выяснилось, лет десять друг с другом не разговаривают. Таська замяла — свалила все на мою славу и недосып, — но, улучив минуту, зашипела мне в ухо:
— Ты чего? Баба Шура тебя маленького на горшок сажала!
— Тебе-то откуда знать, Таська? — удивился я.
— Мама на фотографиях показывала, — объяснила Таська и уплыла к гостям с самым светским видом.
Мать принимала всех одинаково: чай, пирог, абрикосы. Только один раз, столкнувшись со мной в коридоре, шепнула с невозможным ехидством:
— Видал? А на юбилее деда Николы они нам даже места не нашли.
Во дворе тем временем дежурили журналисты, уже другие, приезжие. Мать вынесла им пирожков, которые тут же сфотографировали.
К вечеру, когда схлынули даже троюродные родственники, в дверь длинно, начальственно позвонили.
На пороге стоял Черкасов-старший. Начальника грузового района я видел впервые, но догадался, потому что Игорь был его копией, только жиже. Сам Игорь стоял на полшага позади, изучая коврик. А за ними, на лестнице, обнаружились Неверовы полным составом: мать с высокой прической, в нарядной блузке, щуплый отец и Руслан, глядевший в стену.
— Петр… э-э… — начал Черкасов-старший и запнулся.
— Просто Петр, Олег Иванович, — усмехнулся отец. — Отчество мое вы сроду не спрашивали.
— Петр! Дорогой! — Черкасов-старший решил не расслышать упрека и двинулся в прихожую, протягивая обе руки. — Да мы же по-соседски, поздравить! Такое событие, такое событие для всего порта! Читали, смотрели, гордимся! Какого ты сына воспитал!
Отец молча пожал руку, и незваные гости замялись на пороге, пока мать не позвала их в квартиру, усадив за стол и выставив бутылку коньяка да три стопки. Мест всем не хватило, так что Таська, я и Игорь с Русланом остались стоять.
— Налью, — вызвался отец Руслана и засуетился. — Щас, щас…
Мужики рекордно быстро выпили за меня, за рекорд, за хозяйку, и напряжение спало. Потом Черкасов-старший долго тряс отцовскую руку, искренне хвалил мамин пирог, не очень искренне — квартиру, потом зачем-то залил патокой Таську, заставив ту краснеть и смущаться, и взял быка за рога:
— Петр, ты же понимаешь, с нарядами этими недоразумение вышло. Лето, сам знаешь, неразбериха, диспетчеры напутали. С понедельника выходишь на новый кран, наряды первой очереди, как лучшему человеку. И это, путевочку я тебе выхлопочу, от порта, на двоих с супругой! Санаторий — во! — Он показал большой палец. — На побережье, царские места: там государевы дачи стоят, а рядом простым людям санаторий выстроили, чтобы, значит, дышали одним воздухом!
— Наряды по очереди положены, — сказал отец. — Очередь подойдет — выйду.
— По очереди, по очереди! — с готовностью закивал Черкасов-старший. — Вот она и подошла, очередь твоя, Петр! Аккурат сегодня!
Мать под столом наступила отцу на ногу, и тот не стал уточнять, почему очередь подходит по воскресеньям.
— Игорь! — Черкасов-старший обернулся к сыну так резко, что тот вздрогнул. — Ну?
Парень повернулся ко мне, весь побагровев, и смотрел куда угодно, только не на меня.
— Гончаров, это… — выдавил он. — Короче… Рома, я извиниться пришел. Я тогда наговорил на Косе… про мошенника и вообще. Был неправ. Ну, то есть совсем неправ, ты извини.
— И что еще, Игорь? — с нажимом спросил Черкасов-старший.
— И поздравляю, — пыхтя закончил Игорь. — Результат у тебя… ну… исторический.
— А еще что ты забыл, я спрашиваю? — Голос у Черкасова-старшего набрал начальственную высоту, и мужик, не дождавшись, отвесил сыну звонкий подзатыльник. — Долг! Долг верни, позорище! Весь город знает, что Черкасовы спорили и не расплатились! Из-за твоего длинного языка!
Игорь полез в карман, но Черкасов-старший опередил сына: сам вытащил новенькую сотенную и положил передо мной на скатерть, разгладив ладонью.
— Проспорено — свято, — веско сказал он. — Черкасовы долги отдают.
Сотня лежала на скатерти и была побольше месячной маминой зарплаты. Я взял ее и убрал в карман без церемоний. Ну а что? Выиграна при свидетелях, и спорить их никто не заставлял, ведь сами же предложили.
— Спасибо, Игорь, — кивнул я. — Извинения принимаются. Проехали.
Игорь выдохнул так, что колыхнулась занавеска, и сел.
Настала очередь Неверовых. Мать Руслана вытолкнула сына вперед и сладко запела:
— А мы, Оленька, всегда говорили — золотая у вас семья! Я и Руслану всегда ставила Романа в пример…
— Да что вы говорите, — отозвалась мать с той ласковостью, от которой у меня заныли зубы.
Неверова поперхнулась. Щуплый отец Руслана, до сих пор молчавший, вдруг коротко усмехнулся и подтолкнул сына:
— Давай, Руслан. Делай то, за чем пришли.
— Таисия, — просипел Руслан, глядя на Таську исподлобья. Скулы его заалели. — Прости меня, пожалуйста. Что дразнил и вообще… в общем, за все прости. Больше не повторится.
Таська выдержала мхатовскую паузу, после чего царственно разрешила:
— Ладно уж. Прощаю. Только учти, что у меня теперь брат — знаменитость, его вся страна знает. Так что ты думай в следующий раз, что говоришь.
— Да понял я, понял, — с облегчением пробормотал Руслан.
Провожали гостей всей семьей. Черкасов-старший с порога еще раз пожал отцу руку и уже из-за двери крикнул про путевку и про то, что порт своими людьми гордится. С лестницы еще долго доносился его начальственный голос, потом хлопнула дверь подъезда, и стало тихо.
— Своими людьми он гордится, — повторил отец и покачал головой. — Месяц, считай, на старом кране мной гордился, аж наряды забывал выписывать.
— Петя, — только и сказала мать.
— Молчу. — Отец посмотрел на меня, и в углах глаз у него собрались морщинки. — А путевку, Оль, возьмем. Если по профсоюзной линии оформят, как людям положено, — возьмем. Море там, говорят, не чета нашему. Царское.
