В гостевой ложе сухощавый немолодой мужчина трижды хлопнул в ладоши и снова сложил руки на барьере. Костя на мгновение поднял глаза, и мужчина едва заметно кивнул. Отец, решил я. Или кто‑то из старших Вяземских.

– Премия по физике – Юсупов Дмитрий!

– Тот самый, Ром, который за схемой приходил, – толкнул меня локтем Мишка. – Ничего мужик, без выпендрежа.

– Премия по математике – Осокин Вадим!

Наш сектор ахнул и грохнул аплодисментами. Вадим на секунду застыл – он явно узнал об этом только что, вместе со всем залом, – потом встал и пошел на сцену второй раз за вечер, и теперь у него горели не только уши.

– Вадик! Вадик‑то наш, а! – лупил в ладоши на весь наш сектор Гриша и больше ничего выговорить не мог.

– Премия по химии – Ланская Нина!

Нина шла к сцене с той же невозмутимостью, с какой объявляла счет на корте. Приняла папку, поклонилась как положено, и я поймал себя на совершенно неуместной мысли, что ее четыре балла решили номинацию – те самые четыре балла за частично решенное задание с серого листа. У Кости Вяземского было три балла.

Пять лауреатов встали в ряд у чаши, и зал понял все раньше, чем диктор открыл рот. Тишина сделалась звенящей.

– Главная премия государя – за высший результат Всесоюзного подтверждения, – раздельно произнес диктор. – Июньский результат – пятьсот баллов, первый абсолютный результат в истории Единого испытания. Августовский результат – пятьсот баллов основной программы… и десять баллов Большого жюри.

На механическом табло над задником встало «500». Потом справа отдельно со щелчком поднялась золотая пластина «+10». И только затем цифры перещелкнулись в «510».

– Гончаров Роман, город Светлогорск‑на‑Азове!

Я шел к сцене по световой дорожке, прокручивая в голове последовательность действий. Поклон – головой и плечами, не в пояс. Первым не заговаривать. Папку и футляр принимать левой рукой, правая свободна и не тянется навстречу.

Проделал я все это как в тумане, хотя, казалось бы, взрослый уже человек, а вот черта с два – тело с его гормонами и обостренной реакцией все равно юное! Адреналин бурлил по жилам, а разум ничего с этим поделать не мог.

Так, ладно, сосредоточься, Гончаров! Прямая спина, прижатые к боку папка и футляр, мгновение паузы…

Государь протянул руку сам. Ладонь у него оказалась сухая и жесткая, а смотрел он внимательно и чуть устало.

– Поздравляю, Роман. Достойно начали – достойно продолжайте.

– Благодарю, ваше императорское величество.

Церемониймейстер достал золотой знак, вложил мне в руку, а потом, наклонившись к основанию чаши, повернул одну из пластин на кольце. Та была не пустая: на ней уже стояли моя фамилия и число 510 – выбили, выходит, еще вчера, а до времени держали лицом внутрь.

Коснуться пластины мне велели жестом. Я приложил к ней ребро знака, и пять огней вокруг чаши разом выросли и сошлись над ней в один высокий столб. Зал охнул. Автоматика, напомнил я себе. Кнопка за кулисами. Но столб пламени гудел в двух метрах от меня, теплом обдавая лицо, и фамилия на кольце была самая настоящая.

Церемониймейстер забрал у меня знак и прикрепил его к лацкану рядом со стипендиатским. Нас шестерых выстроили в линию у чаши лицом к залу, в порядке вызова: Лазарева, Вяземский, Юсупов, Осокин, Ланская и я. Государь пошел вдоль строя, а адъютант с микрофоном двигался за ним тенью, так что каждое слово уходило в зал и в эфир.

Лазаревой государь сказал несколько слов про учителей, и та зарделась. Возле Кости он задержался.

– Пять работ за пять дней – серьезная нагрузка, Константин, – заметил государь. – Что вам запомнилось, кроме самих работ?

– Теннис, ваше императорское величество, – ответил Костя со своим безупречным полупоклоном. – Здесь прекрасные корты. Правда, лучший теннис на этом подтверждении показал не я. – Он повел подбородком в мою сторону, и голос его стал теплым, почти дружеским. – Роман взял гейм у Бориса Долгорукова. А Борис все подтверждение не расставался с ракеткой и на корте держался хозяином. Говорят, на кону стояло пятьсот рублей.

Микрофон разнес это до последнего ряда и дальше, в эфир, в каждый дом, где смотрели трансляцию.

Я стоял и держал лицо, хотя внутри все перевернулось. Вспомнились вчерашние слова Каца: государь игры на деньги терпеть не может, а тех, кто ставит, держит за людей ненадежных. Черт, а красиво меня Вяземский… То, что сказанное не похвала, а самый настоящий, просто завуалированный, донос, я понял сразу.

Да уж, последствий от одного необдуманного порыва на корте все больше, и непонятно, во что это выльется.

– Долгоруков… – Государь на секунду задумался, и в голосе его послышался живой, совершенно непротокольный интерес. – Это не внук ли Геннадия Сергеевича Долгорукова? Большой мастер, и школа хорошая. Что ж, передайте Борису: следовало лучше тренироваться, прежде чем играть на деньги.

И пошел дальше вдоль строя, ничем не показав, что расслышал про деньги. Юсупову и Осокину досталось по паре фраз, Нине – что‑то, от чего она улыбнулась. Я уже не разбирал, внутренне собрался и приготовился, ведь следом за Ниной подходила моя очередь.

– В теннис, значит, играете, Роман… – сказал Николай Третий, останавливаясь напротив. – Хорошая игра, сам люблю выйти на корт, когда позволяет расписание. Не бросайте. Но помните, что игра – хорошо, а учеба важнее. На таких, как вы, вся надежда государства.

Про пятьсот рублей – ни слова. Как будто их в Костиной «похвале» вообще не было.

Покосившись, я увидел Вяземского в другом конце строя с ничего не выражающим лицом. Мол, ладно, удар не прошел. Оставалось понять, что у него заготовлено еще.

Государь вышел к пюпитру. Говорил он негромко и без бумаги, как и без телесуфлера, но речь была явно заготовленная – слишком уж гладко ложились фразы. К сегодняшним разговорам у чаши она отношения не имела.

– Пять дней назад перед каждым из вас лежал чистый лист. У каждого была своя дорога к этому дню: большая школа или маленькая, столица или дальний поселок, известная фамилия или самая обычная. Подтверждение не отменяет ни фамилий, ни денег. Будет лицемерием притворяться, что все вы имели одинаковые возможности. Это неправда. Но подтверждение дает каждому работу, которую нельзя получить по наследству, купить и выполнить чужими руками. Сегодня мы награждаем лучших. Но эта награда не означает, что вы уже готовы ко всему. Напротив, с этого дня у вас становится на одну отговорку меньше. Вам дали возможность, и теперь нельзя ссылаться на то, что шанса вы не имели. Сегодня на том чистом листе стоят ваши имена. Все остальное вы напишете сами.

Вспомнилось, что про чистый лист на открытии говорила княжна – почти теми же словами. Может, она писала и эту речь.

Все в зале поднялись и начали хлопать стоя, а я, застыв в двух шагах от чаши, прилагал существенные усилия, чтобы сохранить невозмутимость. Нельзя купить. Эти два слова попали точно в меня, и спрятаться от них на сцене было некуда. Можно, государь. Очень даже можно. Я знаю такого покупателя, и стоит он сейчас у вашей чаши с двумя знаками на груди. Плата, правда, оказалась такая, что я до сих пор не понял, кто кого приобрел… и первый взнос по этому кредиту я уже отработал – сегодня, между ярмаркой вузов и автобусом на награждение.

Потом гимн прозвучал полностью в исполнении всего оркестра и был сделан официальный снимок: шестеро лауреатов у чаши, за нами государь. Фотограф умолял нас не моргать. Столб огня к тому времени снова разошелся на пять отдельных языков, по одному на каждый предмет, и они горели за нашими спинами, как пять свечей на очень дорогом торте.

После снимка зал зааплодировал снова, и поверх голов, между мной и залом, беззвучно развернулось серое окно:

Официальная церемония награждения завершена.

Доступ открыт.

Наконец‑то. Все, что система насчитала мне за первое место, лежало прямо за этой строкой, включая ту самую операцию от седьмого июня, про которую мне так и не сказали главного.