Расклад был поганый. Бить нельзя: дернется рука – и ящик полетит вниз, в лестничный колодец. Орать нельзя по той же причине, да и дежурного можно накликать. Самому Долгорукову не нужны ни Гридин, ни его Япония – ему просто скучно, а издеваться над другими для него явно интереснее подготовки к физике. В общем, понятно, что чем громче мы кричим, тем дольше он будет играться. Нужен другой довод.
Пришла малодушная мысль: сломает Мишкино радио – сам и вылетит, одним соперником в рейтинге меньше. Но я ее придушил – ящик‑то Мишкин – и медленно шагнул вперед.
– Миш, стой, где стоишь, – сказал я, не оборачиваясь. – И молчи. Я сам.
Секунды три он дышал у меня за спиной так, что я слышал каждый вдох, но с места не двинулся. Аня встала рядом, плечом к его локтю.
– Поставь приемник на подоконник, – сказал я Боре. – Потом разберемся, кто кому и за что должен.
Он был выше меня на голову и шире в плечах, а рукава футболки закатал, надо полагать, для внушительности.
– А если не поставлю? – усмехнулся Борька.
– Аня, – позвал я, не сводя с него глаз. – Поднимись на пятый и разбуди свою дежурную. Скажи так: Борис Долгоруков отнял чужую вещь и угрожает разбить. Мы тут подождем, никто никуда не уйдет.
Аня сделала два шага к лестнице.
– Отлично, – оживился Боря. – Заодно расскажешь дежурной, как приазовские после отбоя девок по этажам водят. Про такое вся комиссия завтра с удовольствием послушает.
– Расскажу, – согласился я, и Аня остановилась. – Мишу я сам попросил проводить девушек до пятого. Мне за нарушение выпишут выговор. Ну и все. А вот что касается тебя…
– Смотри‑ка, какой у нас смелый рекордсмен! – нервно хохотнул он, перебив меня.
– А вот ты, Боря, будешь объяснять дежурной и нашему уполномоченному, зачем уничтожил чужой труд. Нас тут трое свидетелей, Боря. И Дмитрий, надеюсь, тоже подтвердит. – Я кивнул на Юсупова.
В прошлой жизни такую сцену уже снимали бы на телефоны со всех сторон, и к утру она разошлась бы по сети. Здесь свидетели работали глазами, и для меня это было даже лучше.
Боря глянул на Юсупова через плечо и, кажется, только теперь вспомнил, что тот вообще здесь стоит.
– Дима, – сказал я. – Я не прошу тебя вставать на нашу сторону. Просто скажи одно: что будет с ламповым самодельным радиоприемником, если уронить его с четвертого этажа?
Юсупов помолчал, и по лицу его было видно, что отвечать ему не хочется, а отмолчаться не выйдет.
– Вхлам, – выговорил он наконец. – Лампы, пайка – все насмерть, такой заново полгода собирать. Поставь, Борь. Подколоть – одно дело, угробить вещь, которую человек своими руками сделал… Совсем другое.
«В другом мире сказали бы, что не по понятиям», – подумал я.
– Дим, ты чего? – выпучил глаза Долгоруков. – Ты вообще с кем сюда пришел?
– Да ни с кем я, Борь… Поставь, говорю. Не смешно уже.
Система молчала. Я поймал себя на том, что жду от нее окна с каким‑нибудь щедрым предложением на этот случай, и обозлился: своей головой, Гончаров, надо думать. Своей.
– На подоконник поставь коробку, Боря, – повторил я. – И разойдемся.
Долгие пять‑шесть секунд Долгоруков молчал, после чего перехватил ящик, снял его с перил и небрежно опустил на подоконник. Внутри звякнуло, и Миша вздрогнул всем телом.
– Да подавитесь, – сказал он. – Фанера и лампы, тоже мне сокровище. – Посмотрел на меня в упор, стоя так близко, что я разглядел веснушки у него на носу и понял, что он младше, чем кажется при таком росте и плечах. – Самоделкины, блин. Нашелся нянька. Рекордсмен хренов…
– Нянька стала бы тебя уговаривать, Боря, – усмехнулся я. – А я просто объяснил, что будет дальше. У нас в группе есть Яша Кац, шахматист. Он бы тебе сказал, как важно уметь просчитывать последствия своих поступков.
Тем временем Гридин уже стоял у приемника – ощупал углы, заглянул внутрь, проверил, плотно ли сидят лампы. Потом воткнул вилку в розетку и замер.
– Лампам прогреться надо, – сказал он в пространство.
Ждали молча. Потом ящик тихо зашипел, и Миша выдохнул.
– Ничего не отбил, – сообщил он не то приемнику, не то Боре. – Повезло тебе, Долгоруков.
Он спустил антенный провод обратно в пролет и повел ручку настройки, замирая на каждом писке. Треск. Свист. Опять треск. Уходить теперь стало неинтересно, и все стояли и слушали.
Боря повернулся к лестнице. И тогда из динамика сквозь помехи пробился спокойный мужской голос, и говорил он не по‑русски. Потом голос пропал, вернулся, а следом пошла музыкальная заставка – три ноты, потом еще три. И опять речь.
Миша застыл, положив пальцы на ручку.
– Это японский, – сказал Юсупов. – Я этот говор узнаю, видел несколько их фильмов с субтитрами.
Аня подалась к подоконнику.
– Япония?
– Она самая, – благоговейно ответил Гридин.
Боря открыл рот, но Миша поднял палец:
– Тихо. Волну собьешь.
И это оказалось лучше любого удара в челюсть, потому что на Борю он даже не посмотрел. Не для него старался.
Голос из фанерного ящика звучал спокойно и деловито, а над Обью, над всем студгородком с четырьмя одинаковыми корпусами и расписаниями, приклеенными к стенкам в холлах, разносилась ночью чужая речь, которую поймал в лестничном пролете вчерашний школьник из Кущевской станицы.
– Ночью дальше берет, Ань, – пояснил Миша, не отрывая пальцев от ручки. – Днем глухо, а сейчас идет. Я эту волну от самого Сальска веду, только в поезде колеса мешали, а тут окно высокое и провод длиннее пошел, вот она и села.
– Долгоруков, не уходи, – окликнула Пападаки. – Вот же она, твоя летающая Япония. Прикинь, какой самогон бы из нее получился? Настоящее саке! Постой, послушай, мы никому не расскажем, какой ты…
Последнее ругательство она произнесла одними губами, но было оно таким хлестким, что даже Юсупов улыбнулся.
Боря не ответил. Что‑то пробормотав, он пошел вниз, и шаги его слышались еще этажа полтора.
А Юсупов остался на площадке.
– Гридин, а усилитель у тебя тоже на лампах? – спросил он, подойдя к подоконнику. – Транзисторный меньше получился бы.
– Получился бы, – согласился Миша. – Только подходящие транзисторы покупать надо, а две лампы от старого приемника достались, одну в радиокружке выпросил, там руководитель добрый. Паяльник мать отобрала еще в мае, так я у соседа паял, по вечерам.
– Коротковолновый? – кивнул на антенный провод Юсупов.
– Ага. На УКВ чище, зато Япония до нас не дотянется.
– У отца в лаборатории приемная аппаратура стоит в стойках. – Юсупов присел на корточки, чтобы заглянуть в ящик сбоку. – Там оборудования на полкомнаты, спутниковая тарелка во дворе и за пультом круглые сутки кто‑нибудь дежурит. А у тебя фанера, шнур и лестница… Слушай, Гридин, а покажи мне схему завтра, а?
– Покажу, – важно сказал Гридин. – После физики. Только сразу говорю: схема не срисованная, я ее под свои детали переделывал.
– Тем интереснее, – сказал Юсупов. – У отца все по книжке, и половина все равно не работает.
Я отошел к перилам, потому что в этот разговор мне было уже не влезть, и рядом со мной оказалась Пападаки.
– Ром… – сказала она.
Я повернулся. Без насмешки по имени она меня еще не называла.
– Ты ведь не знал, что Боря послушается?
– Понятия не имел.
– И все равно давил так, что он послушал.
– Так надежнее было, Лен. Полез бы Миша со своей праведной агрессией, и ящик точно улетел бы вниз, а Мишу потом еще и отстранили бы. А он этого не заслужил.
Пападаки заглянула мне в глаза, словно пыталась в них что‑то рассмотреть. Раньше она разглядывала меня так, будто искала в решении ошибку, которую все остальные почему‑то не замечают. Теперь взгляд задержался дольше, чем требовал разговор, и был какой‑то… заинтересованный?
Я смутился, вот этого мне сейчас только не хватало.
– А если бы он все‑таки уронил? – спросила Лена.
