— Заблудились, Роман Петрович? — не без удовольствия спросил Гладышев.

— Заблудился, — согласился я, зачеркивая полстраницы. — Бывает. Сейчас исправлю.

Он хмыкнул и ничего не сказал, но наблюдал так, словно болел за меня, а когда я нащупал верное решение, облегченно выдохнул. Меня это приятно удивило. Значит, кто-то здесь на моей стороне и все-таки есть шанс прославить область на весь Союз.

Тригонометрию я ковырял дольше всего. Формулы после зубрежки в голове держались, вот только каждую приходилось вытаскивать с усилием, а не ловить на лету, как тот арендованный.

— Приведение… — проговорил я. — Так, знак смотрим по четверти. Минус.

На середине я замолчал, потому что на разговоры перестало хватать головы, и в кабинете стало по-настоящему тихо, лишь скрипели моя ручка да берштейновская.

— Может, чаю, Ром? — вдруг спросил старший. — Буфет у нас тут приличный.

— Потом, Ефим Борисович, — сказал я. — Спасибо. Я сейчас формулу приведения держу в голове. Отвлекусь — расплескаю.

— Держите, держите, — покивал старший.

Старший с круглолицым вполголоса завели непротокольный разговор. Обрывки долетали сами:

— … глядите, опять зачеркнул…

— … и пусть себе зачеркивает…

Оба ждали, пока я справлюсь со своими знаками.

Круглолицый Гладышев тем временем томился, потому что ловить меня было не на чем.

— А почему замена именно эта? — зашел он с одного бока. — Есть же короче.

— Короче — это когда знаешь дорогу. А я, Алексей Алексеевич, не знаю, а ищу. Вон, полстраницы зачеркнул, видите?

— Это мы видим, — сухо сказал он и что-то пометил у себя.

Его пометок я уже не боялся: чем гуще у меня выходило зачеркнутое, тем меньше оставалось от версии про переписанное с готового.

— А в каком пособии вы такое видели? — зашел он с другой стороны.

— Ни в каком.

— Черновик у вас неопрятный, Роман Петрович, — упрекнул Гладышев. — Комиссии ведь сдавать.

— Так на то он и черновик. Перепишу начисто, когда пойму, что переписывать.

И почерк — писал я, разумеется, скорописью. Строчка шла ровно, и на середине первой задачи я поймал взгляд круглолицего. Он смотрел не на решение, а на то, КАК я пишу.

Планиметрия осталась на сладкое. У окружности с касательными половина решения сидит в чертеже. Нарисуешь криво, потом будешь час доказывать то, чего нет. Линейки мне не выдали, так что окружность я выводил от руки.

— Кривовато вышло, — повинился я. — Но… я же вам не черчение сдаю.

— Ну, у нас здесь и не чертежная, — заметил Столяров.

Гладышев на этот раз промолчал.

Дальше пошло по накатанной, и я вел решение вслух, будто экскурсию:

— Касательная перпендикулярна радиусу — значит, вот здесь прямой угол… Отрезки касательных из одной точки равны, вот они… А вот и подобные треугольники, они нам остальное сами отдадут.

На середине экскурсии я поймал себя на том, что мне нравится. Соскучился. Формулы я зубрил до одури, а тут наконец была работа почти по профилю: смотришь на фигуру, и она помаленьку начинает отвечать.

На этом самом месте Гладышев спросил меня под руку:

— А на экзамене у вас задача семнадцать была решена в пять строк. Изящно и нестандартно. Как вы к этому пришли?

Врать было нельзя, а правду говорить — тем более. Я выбрал третий путь: просто показал.

— Смотрите. — Развернув их же чертеж, я стал рассуждать вслух: — Фигура симметричная, а симметрию грех не использовать: в моей… да в любой инженерной задаче первым делом ищут ось.

— Инженерной? — удивился Гладышев.

— А я не говорил, что хочу стать инженером?

Они переглянулись, Столяров покачал головой, а я продолжил:

— Ну вот, говорю. В общем, на экзамене я сразу увидел подстановку, повезло. А сейчас вот вожусь при вас четверть часа, и никакого изящества. Сплошная пахота.

Они переглянулись, но кивнули, ведь и правда ход моих мыслей был понятный и родился при них.

А на последнем шаге последней задачи я ошибся.

Не нарочно и без всякой хитрости. Наверное, просто устал, из-за чего ошибся в умножении и получил в ответе ерунду.

— Тьфу ты… — Зачеркнув строку, я пересчитал. — Семью восемь — пятьдесят шесть, а не сорок восемь. Облажался. Прошу прощения.

И тут они снова переглянулись, а старший вдруг улыбнулся самым уголком рта, но я заметил.

Листы у меня забрали, и молодой не глядя подшил их к делу. Старший посмотрел на часы:

— Что ж, Роман Петрович…

— У меня вопрос, — сказал я. — Можно? Не о себе.

Он кивнул.

— У меня в варианте по математике было задание четырнадцать, с параметром. Так вот, в условии там ошибка: данные противоречат друг другу. Если читать одним способом — задача решается, если другим — не решается вовсе. Я на бланке написал обоснование и решил оба прочтения. Хотел спросить: мое примечание кто-нибудь прочел? Или его тоже посчитали аномалией?

Стало тихо. Круглолицый перестал листать, а молодой впервые за утро поднял голову от папки.

— Задание четырнадцать проверено комиссией, — осторожно сказал старший. — Составители…

— Составители ошиблись, — сказал я. — И я не жаловаться пришел. Задачу я решил, баллы мне выставили, спасибо. Но условие с браком ушло в тираж, и в других залах сидели ребята, у которых не было привычки перепроверять условие. Они ломали голову над задачей, у которой нет ответа. Это стоит проверить не ради меня.

Старший молча протянул руку, и круглолицый так же молча подал ему из портфеля нужные листы. Дальше в кабинете было слышно, только как скрипит ручка: старший сам считал на уголке листа.

— Так, — сказал он себе под нос. — А если отсюда… тогда так…

Я сидел и не мешал.

Ручка остановилась.

— М-да, — сказал Столяров и снял очки.

Гладышев потянулся к листу, пересчитал за ним и сделался даже не бледным, а серым.

— Почему вы не заявили об этом сразу? — спросил он, отодвигая лист. — На экзамене, наблюдателю?

— Я заявил письменно, — ответил я. — Устно на экзамене заявлять смысла не было. Наблюдатели вряд ли бы поняли проблему и поверили мне. Да и регламент.

— Регламент… — Гладышев выровнял стопку листов, хотя она и так лежала ровно. — Регламент есть, да.

Старший долго смотрел на меня поверх очков.

И тут за дверью зашумело, голоса в коридоре пошли по нарастающей.

— Мужчина! — закричал женский голос. — Туда нельзя! Мужчина, вы куда⁈

— Я не мужчина, — ответил кто-то, — я директор школы!

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел потный Семен Аркадьевич в костюме. Под мышкой он держал толстенную папку. Из-за его плеча выглянула дежурная, развела руками и скрылась.

— Мне тут телефонограмма пришла! — выдохнул он с порога, потрясая зажатой в свободной руке бумажкой. — Вызван! Цитирую: «Явиться представителям школы для дачи пояснений»! Явка, правда, на завтра… но я не смог усидеть, ведь Романа-то вы вызвали на сегодня! Прыгнул в машину и к вам! Я по существу дела!

— А вы, собственно… — начал Гладышев, принимая телефонограмму и сверяя ее с чем-то у себя в папке.

— Директор третьей школы города Светлогорска! — воскликнул Семен Аркадьевич, уже открывая папку. — Вот! Журналы, копии, заверено! Вот пробник Гончарова, да, там всего триста шесть, но свои! А вот Испытание его же: пятьсот! Видите подъем, уважаемые⁈ Я вам как хозяйственник говорю, что такой подъем на пустом месте не бывает, под него нужна база! А базу, — он постучал по папке, — обеспечила школа! И лично я! Я в мальчика верил! Я его, можно сказать, мотивировал материально!

С этими словами он торжественно выложил на стол нашу расписку.

Комиссия читала документ по очереди, и лица у всех троих делались все интереснее. Круглолицый читал дольше всех и под конец даже заглянул на оборот, вот только оборот был чистый. Закончив, Столяров вернул расписку директору, и тот уложил ее обратно в папку.

— То есть вы… — поискал старший слово, — заключили с учащимся пари на результат государственного Испытания?