– Гончаров набрал сто баллов! – объявила она на весь холл. – И Осокин! Осокин – тоже сто!

Шестьдесят и сорок, взял максимум по обеим частям. Я выдохнул. Свербело, выходит, зря: пометка про исходное D перекочевала из черновика в итоговую строку, и восемь баллов за квантовый предел аккуратно легли в ведомость.

– Пацаны, вы монстры! – Мишка Гридин затряс руку сначала мне, потом Осокину и снова нырнул к листам. – Так… А я тут где… Вот! Девяносто один! Ань, слышишь? У меня девяносто один по физике!

– Слышу, Миш, – засмеялась Аня Лемешко.

– Тебя, Гридин, весь Новосибирск слышит, – съехидничал Дима Ковальчук.

– Я фигею, дорогая редакция! – присвистнул Яша Кац. – Три работы – три сотни, Ромка! Ни одного балла пока не отдал! Ну и где все те, кто сомневался?

– Где они? – набычился Арам Мкртчян. – Дайте я им в рожу плюну!

Когда сам добрался до доски, я увидел, что максимум набрали не только мы с Осокиным, но и еще несколько человек, включая Вяземского и, между прочим, Диму Юсупова. Значит, отрыв между нами с Костей остался прежним, три балла, и завтра эта гонка продолжится на математике.

– А я говорил! – просиял Гридин так, будто взял сотню лично. – Помнишь, Ром, что я утром говорил? День какой – фи‑зи‑ка!

– Помню, Миш. А ведь чуть не пролетел я сегодня с этой сотней, – ответил я. – Дал маху на той задачке за восемь баллов.

От столичных к доске подошел сам Вяземский. Он нашел свою строку, потом мою, пожал плечами и хмыкнул. Лицо его оставалось равнодушным.

– Хорошая была задача, Гончаров, – обронил он, проходя мимо. – Нам ее разбирали в летней школе. Похожую.

– Хорошая, – согласился я. – Мне тоже понравилась.

Он задержался на полшага, глянул на меня еще раз и ушел к своим. А я смотрел ему вслед и злорадствовать не мог по той простой причине, что Костя за свою летнюю школу платил не вкусом или распознаванием лиц, а честно учился и тренировался.

Вадим Осокин долго смотрел на свой результат в листах, и я в кои‑то веки увидел, как этот сухарь улыбается во весь рот, от уха до уха.

– Вот теперь скажу, народ! – выдал он обещанное утром. – Я! Своим днем! Доволен!

– Ура! – закричал Гриша Шульга.

– Ур‑ра! – поддержали его остальные приазовские. Все взяли свои баллы, и была в этом и заслуга нашего репетитора Осокина.

После ужина корпус жил обычной жизнью, выкрадывая мгновения до отбоя на то, кому что дорого. Кто‑то готовился к математике, кто‑то активно общался с новыми друзьями, а кто‑то разбился на парочки и вовсю отдавался тому, чем во все времена охотно занимались половозрелые молодые люди. Например, играл в волейбол или шахматы.

А в нашей с Мишей комнате сидел гость.

Дима Юсупов пришел, как днем и договаривались, и теперь корпел над листом. Перерисовать схему Миша ему так и не дал, так что Юсупов вычерчивал приемник заново, с Мишиных слов, задавая по три вопроса про каждый узел. Паяльник он, при всей отцовской аппаратуре на полкомнаты, толком в руках не держал, но нужно отдать должное Гридину, тот не насмехался и помогал советами.

А я оставил их за этим делом и спустился в холл первого этажа. У телефонных кабин, как всегда после ужина, собралась толпа, и я переминался с ноги на ногу, пока не подошла моя очередь.

– Квартира Гончаровых, – солидно ответили в трубке, и я узнал Таську. Которая, едва только услышала мой голос, тут же сорвалась на визг: – Ромка! Мам! Пап! Ма‑ам! Па‑а‑а‑ап! Это Ромка!

– Тише ты, оглушишь, – засмеялся я, а в трубке уже дышала мать.

– Ромка, сыночек, ну наконец‑то! Мы же тебя видели! – дрожал и звенел разом ее голос. – По телевизору! Как тебя сама княжна на сцену вызывала! Соседи все приходили, тетя Катя приходила, все видели! Она тебе что сказала‑то, княжна? По телевизору не все слышно было!

– Сказала, чтобы я не смущался и что надолго меня не задержит, – ответил я. – Ну, я и не смущался, мам. Почти.

– Господи… – то ли засмеялась, то ли всхлипнула мать. – Сыночка моего – княжна… – И без перехода засуетилась: – Ешь‑то ты там хорошо? Не голодный?

– Мам, нас сегодня в ресторане кормили и на луноходы возили. Ну хоть сейчас веришь?

– Верю, – сказала мать так, что у меня защипало в носу. – Теперь уже во все верю, Ромка.

Потом трубку снова отвоевала Таська, затараторив:

– Сколько работ осталось? Какая завтра? Задачи там трудные? А правда, что награждать приедет сам государь?

Последнее она выдала свистящим шепотом, чтобы не слышала мать.

– Осталось две, Тась: завтра математика, потом химия, – успел вставить я. – А про государя сама увидишь. По телевизору.

– Я всем говорю, что ты выиграешь, Ромка. Ты уж смотри не подведи меня.

Потом далекий отцовский голос сказал где‑то там, в нашей кухне: «Дай сюда», – после чего обратился уже ко мне:

– Ну, как ты там, Ром? По делу только.

– По делу – иду первым, пап, без единого потерянного балла. Осталось два дня. И еще… – Я запнулся, но все‑таки сказал: – Видел сегодня место, где хочу работать. Настоящее. Там и краны есть, пап. Башенные.

Отец помолчал. Слышно было, как дома, за полстраны отсюда, бормочет телевизор.

– Значит, не зря поехал, – сказал он наконец. – Делай свое, сынок, а остальное само приложится.

Три минуты кончились, и дежурная с журналом постучала в стекло. Я попрощался, повесил трубку, уступил кабину следующему и вышел на крыльцо.

Над студгородком стояла теплая ночь. У соседнего корпуса никак не могла разойтись чья‑то компания – девичий смех то затихал, то вспыхивал снова, – а где‑то на юге, за черным лесом, лежал институт, в котором для меня уже держали место и требовались токари шестого разряда.

А во дворе, под тополями, наши уже устроились по‑хозяйски: сдвинули две скамейки, Оксана развернула кулек с бесконечными семечками, а Гриша Шульга, стоя перед всеми, изображал утреннего инструктора:

– Порядок прежний! Вопросы? Нет вопросов! У вас одна минута, чтобы привести мысли в порядок!

– Ой, не могу, – простонала от смеха Аня. – Гриш, а теперь экскурсовода давай! Про колею!

Гриша набрал воздуху, поднял воображаемую указку и повел ею по двору:

– Запомните это место, ребята. Все, что вы увидите дальше, начинается отсюда. Колея ждет нас без малого тридцать лет. – Он ткнул указкой в сторону корпуса. – А койка ждет уже сегодня. Вот к ней и пойдем!

Все на скамейках легли от хохота, а Кац еще и захлопал. Пересмешник из Гриши был так себе, но после трех напряженных дней подряд нам многого не требовалось.

Тут Оксана заметила меня на крыльце и замахала рукой:

– Ромка, сюда! Иди к нам, а то все пропустишь!

Я спустился и втиснулся между Кацем и Гришей. Семечки шли по кругу, разговор скакал с луноходов на пельмени в горшочках и обратно, и никто никуда не спешил. Про математику я даже заикаться не стал: формулы, которые собирался гонять перед сном, подождут, такой вечер выпадает раз в жизни, он не повторится. Дима Ковальчук, не включаясь в общий треп, сидел на спинке соседней скамейки и неторопливо подтягивал колки.

– Гончаров, вовремя ты, – сказал он, поймав мой взгляд. – Тащи свою гитару, доиграем, что в поезде не успели. Одному‑то несподручно.

– И правда, Ром, сходи, – поддержала Оксана. – Чего ей под койкой пылиться.

Гитару я вез через всю страну, так ни разу и не расчехлив. А пора бы.

– Схожу, – согласился я, поднимаясь. – Ждите, я быстро.

– Я с тобой, – встала следом Лена Пападаки. – Мне все равно наверх, забыла кое‑что в комнате.

У корпуса нас нагнала Кира.

– Погодите, я с вами, – сказала она, поравнявшись. – За кофтой, а то от реки уже тянет.

По дороге Лена выпытывала, давно ли играю, кто меня учил и почему тогда, в поезде, я сперва отпирался. Отвечал я уклончиво, потому что многого об этой жизни не знал и сам. Кира шла рядом и помалкивала, но на очередном моем ответе выразительно хмыкнула.

У площадки третьего этажа я свернул к своему коридору. И Лена, будто так и надо, пошла прямо за мной.