– Нам выше, – напомнила ей Кира.

– Знаю, – беспечно отозвалась Лена и прислонилась к перилам. – Я передумала. Ты иди, а я тут Рому подожду.

Кира перевела взгляд с нее на меня. Губы у нее дрогнули, но говорить она ничего не стала. Еще днем, у автобусов, я бы этого не разглядел, а теперь видел отчетливо.

– Ну да, конечно, – бросила она и пошла наверх, перескакивая через ступеньку.

В комнате Миша с Юсуповым сидели над уже порядком исчерченным листом, и Юсупов как раз выяснял, зачем в схеме нужен какой‑то конденсатор.

Я вытащил из‑под койки чехол, и Гридин сразу все понял.

– О, концерт! – обрадовался Миша. – Дим, бросай карандаш, конденсатор до утра потерпит. Такое пропустить нельзя.

– Согласен, – легко отозвался Юсупов, откладывая карандаш. – Погода шепчет.

Лена дождалась нас на площадке, и во двор мы вышли вчетвером.

А на скамейках уже развернулось концертное шоу. Ковальчук нас ждать не стал и вел протяжную станичную – как обычно, про степь и дальнюю дорогу. Народу явно прибавилось – подошли самарские с Захаром, подтянулись уральцы, Степан с Витьком, а двое ребят из кавказской делегации отбивали ритм ладонями по скамейке, да так ловко, что песня только выигрывала. Арам, послушав, присоединился и стал бить в такт на низах, так что лавка загудела.

Я расчехлил гитару, подтянул ослабленные перед поездом струны, поймал тональность и вступил вторым голосом. Ковальчук заулыбался и одобрительно кивнул. Перебор с подцепом он сам показал мне еще в поезде, так что песню мы вели на пару – он запевал, я подпирал снизу, а на проигрышах играли по очереди.

– Вот это дело, Ром, – сказал он между куплетами, не переставая играть. – А то в поезде отказывался. Вдвоем‑то оно лучше, скажи?

Станичных песен он знал, по‑моему, штук сто, и после третьей я просто отложил гитару и принялся грызть семечки вместе со всеми. Из окна первого этажа выглянула дежурная, посмотрела на нас и, ничего не сказав, скрылась. В холле работал телевизор, только сегодня его никто не слушал.

Немного погодя с пятого этажа спустились наши заметно прихорошившиеся девушки: Люда Крамаренко, Альфия Галиева, за ними остальные – и среди них Кира. Села она на дальнюю скамейку, рядом с Осокиным, и они о чем‑то тихо переговаривались, посмеиваясь. Кольнуло. Несильно, но кольнуло, совсем как днем за ухой. Но я велел себе смотреть куда угодно, только не туда.

Между песнями не расходились, а перемешивались.

Захар выспрашивал у Ковальчука, как ставить пальцы на хитром переборе, и тот, сунув самарцу свою гитару, терпеливо водил его руку по грифу. Степан божился, что у них на Урале поют не хуже, только протяжнее, и, чтобы не быть голословным, затянул свою – сперва наши давились смехом, уж больно заунывно выходило, а потом незаметно заслушались, и заканчивал он ее уже при полной тишине, Оксана под конец даже заахала.

Кавказские ребята в ответ показали свою, быструю, с хлопками, и полдвора тут же принялось разучивать ритм, сбиваясь и хохоча. Первой в такт попала Альфия – кавказцы одобрительно зацокали и дальше все равнялись уже на нее. Соболевский расспрашивал ребят, о чем поется, а получив ответ, потребовал перевести еще и припев. Кто‑то принес из холла графин с водой и стаканы. Аня с двумя уральскими девчонками обсуждала завтрашнюю математику, но легко, без дрожи в голосе. Гриша активно зазывал уральцев после подтверждения к себе в станицу – купаться в море, а те в ответ приглашали его в горы и всерьез утверждали, что там, где вода холоднее, она лучше – чище и полезнее. И впервые за эти дни никто вокруг не говорил про баллы и экзамены.

Потом у края скамеек возник Боря Долгоруков – якобы разыскивал Юсупова по важному делу. Тот нашелся сразу, а вот дело – нет, но Боря почему‑то остался. Чуть погодя к тополю неспешно подошел и Вяземский, сунув руки в карманы. Никто на них внимания не обращал, и это, похоже, устраивало обоих.

– Ромка, а теперь нашу! – вспомнила Оксана. – Про студентов! У меня и слова записаны, если кто забыл!

Слова, как выяснилось, не забыл никто. Я взял первые аккорды, и все, кто ехал со мной в вагоне, подхватили со второй строчки, так что мне осталось только играть. «Вот я и студент, ура!» – орали уже все вместе, со словами и без, и Захар дирижировал веткой. Следом Гриша потребовал сбацать про свежесть без сахара, и ее запели так же дружно.

Хорошо было. Не как на концерте, а как на кухне у старых друзей, когда песня не выступление, а продолжение разговора. У нас такие вечера называли квартирниками, только квартиры тут не было – но ведь имелся двор, тополя да четыре сотни окон вокруг.

– А спойте что‑нибудь из «Пятого океана»! – попросила вдруг курносая девчонка из уральских. – Лучше последнюю, которую все сейчас поют.

– Ой, давай‑давай! – подхватили девчонки с пятого.

– Давай, Гончаров! – поддержал и Захар.

Я усмехнулся про себя. Месяц назад, на Косе, я подбирал этот главный хит лета на ходу, со слуха и с тетрадки одной знакомой девчонки. Зато после того костра песня въелась в память намертво.

Ее не надо было ни запевать, ни вести. Я только тронул вступление, а ребята уже запели сами, потому что хит знала вся страна, от станицы до столицы. Пели уральцы, пели самарские, пел Юсупов и даже Кира на дальней скамейке.

А пока они пели, я все вглядывался в лица. Не в толпу, а именно в лица: вот Оксана жмурится от удовольствия, вот Аня привалилась к Мишиному плечу, а он и не заметил, Гриша путает слова и хохочет над собой. Юные, свежие, одухотворенные. Будущее страны. Днем я не различил бы тут ни одного, а теперь смотрел и не мог оторваться. Дорого мне обошлась та подсказка. И все же я решил, что не переплатил.

Допев, ребята отхлопали сами себе, и Ковальчук покачал головой:

– Вот же прилипчивая зараза, а не песня. Аж домой захотелось. А ведь неделю всего и ездим.

– Так подтвердимся – и по домам, – рассудительно заметил Гриша. – Дед говорит: со щитом или на щите. Это уж как завтра математика пойдет.

– Типун тебе на язык, Шульга, – под общий смех замахнулась на него Оксана.

– Тогда «Я свободен» – и расходимся! – предложил Кац. – А то вон дежурные уже поглядывают!

– Точно! – обрадовались ребята.

– Ту, что ты по телеку пел! – потребовал Захар.

– Давай, Гончаров!

– Ладно, – улыбнулся я.

Первый куплет я вел один, а припев наши грянули разом, в полный голос – эту песню они знали еще с поезда. Подхватил Юсупов. Потом влились уральские и самарские, кто словами, а кто просто вокалом. Вступил и Боря, причем голос у него оказался не только громкий, но и хорошо поставленный. Откуда он знал слова, вопрос отдельный. А на последнем повторе я увидел, что у тополя, почти не разжимая губ, подпевает и Вяземский.

Последний аккорд я приглушил ладонью. Похлопали, посмеялись, кто‑то в первом корпусе одобрительно стукнул в стекло.

– Слушай, Гончаров, – наклонился ко мне Степан. – А эти, про студентов и про свежесть ты откуда взял? Сам сочинил, что ли?

– Нет, – ответил я чистую правду.

– А кто тогда? Я их нигде ни разу…

Договорить ему не дали. Двое дежурных с повязками, как выяснилось, давно стояли у дорожки и последний аккорд дослушали, не вмешиваясь. А вот теперь старший вышел вперед и постучал пальцем по часам:

– Концерт окончен, молодые люди. Завтра у вас математика, если кто забыл. Три минуты на сборы, и чтобы двор был пуст. По корпусам, ребята, по корпусам!

Расходились не спеша, вполголоса обсуждая прошедший вечер.

– С тебя, Гончаров, свежесть, хочу выучить, – тряхнул мне на прощание руку Ковальчук. – А с меня – любая станичная, какую скажешь.

Лена, поднимаясь с девчонками на крыльцо, обернулась и помахала, причем не всем, а именно мне, я почему‑то это сразу почувствовал. Захар с Оксаной так и остались под фонарем: он записывал ей свой самарский адрес, она ему – слова про студентов, и дежурному пришлось возвращаться и разгонять эту парочку отдельно.

– Нет, ну ты видал, Ром? – не мог угомониться Мишка уже в комнате, взбивая подушку. – Вяземский! Голубая кровь! А стоял и подпевал со всеми, как нормальный парень, я сам видел! Вот бы каждый вечер так, а?