– Ром, ты почему не ешь? – отставив стакан, посмотрела на мой нетронутый обед Кира.

– Перенервничал, – соврал я и на всякий случай стал дышать ртом. – Бывает даже с рекордсменами, Кира.

– Возьми мою котлету, Гончаров, – тут же придвинула тарелку Оксана. – Ты же с утра на одном хлебе сидишь.

От придвинутой котлеты дохнуло ацетоном уже в упор, в глазах защипало, а горло свело рвотным позывом. Я отвернулся и сделал вид, что закашлялся.

– Не надо, Оксан. В меня сегодня не лезет.

– А я свою конкурсную, ребят, кажется, не про то написал, – пожаловался Гридин, которому, в отличие от меня, кусок в горло лез исправно. – Читал я эту повесть в прошлом году, а в голове от нее осталась одна печка. Про печку я и написал, что она главнее всех в этом доме, потому что вокруг нее и строится вся жизнь семьи Василия. Хоть бы балла три дали, за смелость.

– У меня принцип такой, Миша. Не знаешь, что писать, – пиши, что учитель говорил, – объяснил Яша Кац. – Учителя на конкурсной части не подведут, они эту повесть уже который год разбирают одинаково.

– За пересказ учебника много не дадут, Яш, – не согласилась Кира. – Там просили вывод обосновать. Своими словами, по тексту.

– А я написала, что мальчика жалко, – призналась Оксана. – Так и написала: молодец, а жалко. Пусть снижают, если хотят, я от чужого ума писать не буду.

– А у нас таких, как этот, из книжки, полстаницы, ребят, – добавил Гриша. – Встают затемно, топят, и никто про них книжек не пишет.

– Задание удобное, – подвела итог Кира. – По одному фрагменту половину книги вспомнишь. А ты что написал, Ром?

– Написал, как понял, – пожал я плечами. – Вечером ведомость повесят, вот и узнаем, что я понял не так.

После обеда Кира попыталась усадить нас за химию.

– История завтра, ее вечером повторим, – объяснила она. – А в химии мы плаваем все, ей одним вечером не поможешь.

Осокин выложил конспекты на скамейку и даже успел объяснить первую страницу, а читали они с Кирой по очереди, сидя плечом к плечу.

Ничего из занятия все равно не вышло. То один, то другой уходил якобы пройтись и возвращался от доски первого корпуса с одним и тем же словом: пусто.

К пяти там дежурила половина студгородка.

Наши сидели кучей и говорили обо всем, кроме ведомости. Уральские нарочно гоняли мяч, но стоило двери хлопнуть, как тот повисал у кого‑нибудь в руках. Белые рубашки во двор не выходили вовсе, зато своего человека к доске в холле присылали исправно. Поговаривали, их старший уже дважды звонил в Москву с коммуникатора, но и там никто ничего не знал.

Подошли уральцы, Степан с Витьком, перекидывая мяч из руки в руку.

– Не вывесили? – спросил Степан. – Дежурный говорил, к шести.

– Раз к шести не вывесили, значит, повесят к семи, – мрачно предсказал Гридин. – Примета такая, парни. Проверенная.

– Наш Леха уже третий раз сбегал, – доложил плотный Витек. – Говорит, у служебной двери какой‑то дядька с папками стоит и никого не пускает.

– Мы вчера с ребятами поспорили, кто выше встанет – ты или тот, в пиджаке, – добавил Степан. – Половина наших на тебя поставили.

– Надеюсь, играете не на деньги, – сказал я. – А то тут пять дней впереди, разоритесь.

– Не, на щелбаны, – ухмыльнулся Витек.

– Кстати, столичные самолетом сюда прилетели, – кивнул Степан на окна первого корпуса. – Не то, что мы, поездом.

– А ведомость ждут у доски, как все, – хохотнул Гриша Шульга.

К шести доска была пустая, и по холлу пошли версии, одна другой увереннее.

– Пересчитывают результаты, – объяснил кто‑то у окна. – Первую сотню всегда пересчитывают, чтобы без обид.

– Да какое пересчитывают, печатают просто долго, у них на все двенадцать залов одна девушка за персоналкой, мне дежурный шепнул…

– А я слышал, в Дом испытания папки понесли. Целую стопку.

Верили во все сразу, а я вышел обратно во двор, к своим.

Гридин от нечего делать притащил туда приемник, но на городской волне про подтверждение не сказали ни слова, только про концерт какой‑то девчачьей группы из Москвы «Сияющие», приехавшей на гастроли, да погоду.

Нос мой тем временем продолжал врать и убеждать, что мяч уральских пахнет жженым сахаром, а скамейка – уксусом. До полуночи было еще долго.

– Ладно, – сдалась наконец Кира и убрала конспекты. – Толку не будет. Вечером история, а химию сдавайте, как хотите.

К семи двор опустел. Гридин подхватил ящик, и мы вместе со всеми стянулись в холл, к доске. Там‑то и хлопнула служебная дверь.

– Божечки, несут! – первой углядела Оксана, и толпа качнулась к доске, расступилась перед человеком со стопкой листов и сомкнулась за его спиной.

Меня внесло в самую середину.

В плотно набитом холле пахло то тухлыми яйцами, то мандаринами. Кто‑то за спиной дышал ужином мне прямо в затылок, и к горлу опять подкатило. Я сглотнул и стал смотреть поверх голов – так хоть казалось, что воздух чище.

Вывесили:

«Русский язык. Предварительная ведомость» .

И столбиком: фамилия, инициалы, подтверждающая часть, конкурсная, сумма баллов.

– Первый – Вяземский, – передали из передних рядов, и у стены, где стояли столичные, никто не удивился.

Я тоже. Про Вяземского даже Осокин говорил с уважением: с этим придется считаться. Интересно было другое – с каким отрывом. Из‑за голов чисел было не разобрать.

– В полусотне! – не веря себе, повторил рядом конопатый парень из чужой делегации. – Я в первой полусотне, вы понимаете⁈

– Десятый!.. Марк, ты десятый! – взвыл вдруг Гридин так, что на него оглянулся весь холл. – Соболевский! По русскому! Десятый по стране!

Соболевский протолкался к листам сам и нашел свою строку.

– Десятый, – подтвердил он и улыбнулся. – А кто девятый, Миша?

– Слыхали? Десятый! – гордо объявила Оксана куда‑то в сторону белых рубашек. Там сделали вид, что не услышали, и она вернулась к листам, водя пальцем по фамилиям: – Так. Ясенева есть, Осокин есть… Гридин, и ты есть, не толкайся. А Гончаров где? Я Гончарова не вижу.

– Есть! – вырвалось где‑то рядом у Гриши, отыскавшего свою строку, и он тут же осекся, покосившись на меня.

Я протолкался вперед и стал читать список сам, с первой строки. Читал спокойно, потому что за подтверждающую часть не переживал, а про разбор мне было даже любопытно – сколько дадут за «вижу так»?

Кира была. Осокин был. Даже Соболевский был, десятый сверху, – а я все шел по фамилиям и никак не мог дойти до своей. Последний лист кончился на чужой фамилии.

В списке меня не было. Ни с суммой набранных баллов, ни без. Никак.

Я стоял, смотрел на эти листы, и меня медленно, всерьез мутило – не то от странной новости, не то от ацетона.

– А рекордсмен‑то где? – спросили где‑то сзади. – Не вижу рекордсмена.

– Нету, – со знанием дела ответили сбоку. – Аннулировали, видать. Просто так строка не пропадает.

Вот же зараза. Я был готов к любому числу набранных баллов, кроме нуля.

– Ну наконец‑то! – раскатилось от стены, и длинный вскинул руку, будто здоровался с целым холлом. – Я же вчера говорил: сами опозорятся!

– Уймись, Боря, – не оборачиваясь, обронил ему Вяземский. – Не уподобляйся им.

И увел своих, не поглядев в мою сторону.

– Тут нет твоей фамилии, Ром, – удивленно проговорила Кира, дочитав листы до конца. – Снизили бы – была бы строка с низким баллом. А ее нет совсем. Значит, дело не в баллах. Тебя просто потеряли где‑то в бумагах.

– Да что бумаги, Ром, какие бумаги! Тьфу! – Гридин уже рвался куда‑то сквозь толпу. – Пошли к дежурному, пусть звонит куда следует!

– Отставить дежурного. – Корнеев появился сбоку, уже без пиджака, зато со списком в руке. – Значит так, молодые люди. Я иду к коменданту и звоню в комиссию, на то я и уполномоченный. До моего возвращения – никаких депутаций и дежурных, уяснили? Гончаров – ждать здесь.

Ушел он быстрым шагом и сразу же растворился в толпе.

Наши стояли вокруг меня плотным кольцом и ждали, что я скажу. Оксана уже подобралась, Арам молча засучивал рукава, а Гриша шагнул ко мне, готовый идти на любую комиссию хоть сейчас.